На свой страх все-таки две самые молоденькие жены, нахальные девчонки, еще не усвоившие дворцового этикета и нежные бока которых царственный супруг боялся портить плеткой, все-таки рискнули кухонным ножичком вспороть швы одного из тюков, лежащих под валуном в укромном местечке.

Громкий взвизг испуга разнесся в темноте. При слабом мерцающем свете звезд они увидели, что из прорехи посыпались винтовочные патроны, много патронов! Патроны валились потоком из толстого брезентового мешка. Крадучись и прячась меж торчащих скал, жены пробрались на кухню, прикусили язычки, чтобы им не попало за любопытство и чтобы никто не узнал тайну.

Но шум и ругань на рассвете показали, что тайна раскрыта. Много бранных слов пришлось услышать в тот день мастуджцам. Тощая фигура шаха моталась среди вьюков и яков. Тумаки сыпались направо и налево. Но расспросы ничего не дали. И так же, как и всегда, вскоре двор опустел, чтобы опять через несколько дней заполниться вьюками, животными, проводниками, погонщиками.

И мастуджцы, и гильгитцы, да и все горцы с замиранием сердца говорили об огромных транспортах военной амуниции, переправляемых через Мастудж в сторону провинции Северного Афганистана.

— У горно-полевой артиллерии, — говорил доктор Бадма Сахибу Джелялу, — калибры небольшие, но и такие орудия нашему Ибрагимбеку ни к чему. А везут их по путям, отнюдь не предназначенным для артиллерии.

Сахиб Джелял смотрел ввысь, в сторону хребта, куда поднималась, извиваясь и петляя, узенькая горная тропа.

— Здесь проходят одни яки да еще ишаки короткоухие, бадахшанские. Здесь бухарский ишак не пройдет, не говоря уже о верблюде и лошади. А пушка? Пушка весит очень много.

— Дьявол заставит мастуджцев и на руках пушки перетащить. Тащили же их сюда. Мобилизуют тысячу, две тысячи горцев. А что если Белая Змея поговорит с царем?

Странный разговор этот происходил на колючем от щебня берегу гремящего потока. Сахиб Джелял и доктор Бадма разговаривали не слезая с коней. Поодаль топтались горцы-проводники и мергены. Согласно установившимся охотничьим колониальным порядкам ни Бадма, ни Сахиб Джелял сами при себе охотничьих ружей не имели. Пешие горцы, расторопные и быстрые, несли за охотниками их двустволки, карабины, патронташи. Смуглые, крепкие, в лохмотьях, мастуджцы страстно любили всякое оружие, и для них истым наслаждением было хоть часок подержать в ладонях и ощутить холодок вороненой стали стволов прекрасных изделий оружейников Спрингфильда и Льежа.

Сам тибетский доктор Бадма не слыл охотником. Больше того, никто не мог утверждать, что он вообще когда бы то ни было занимался охотой. Доктор Бадма исповедовал, и при этом достаточно рьяно, учение великого Сиддхартхы, известного под именем Будды, которое запрещает своим последователям вообще убивать живых тварей. Что касается Сахиба Джеляла, монументального, малоподвижного и, скажем, неповоротливого по виду, то никто не мог представить его карабкающимся по головоломным скалам с тяжелым винчестером в холеных, нежных руках с накрашенными по-женски хной длинными изящными ногтями. Да и вообще Сахиб Джелял не проявлял интереса ни к охоте, ни к охотничьим трофеям, если не считать случаев, когда не без удовольствия ел шашлык из горного молоденького козленка или подернутую золотистым жирком похлебку из горной куропатки.