Царственный кортеж новой повелительницы Бадахшана двигался через горы мало проторенными и еще менее удобными для столь высоких особ путями. Перед отъездом Ишик Агаси объявил волю эмира:

— Ехать приказываю через Дардистан! Миновать в обход Пешавер и подальше, стороной. Инглизы — подохнуть им! — не желают Резван. Если вздумаете поехать через их владения, могут задержать и даже — наглости у них хватит — арестовать ее величество!

Поэтому ехали по пустынным тропам, через дикие, скалистые перевалы, по головоломным оврингам, ночевать приходилось в убогих хижинах козопасов и терпеть всякие дорожные невзгоды и лишения.

На шестой день, когда караван спускался уже в долину одного из притоков реки Мастудж, к доктору подъехал Сахиб Джелял.

Конь его карабкался по камням, разметывая желтую пену и высунув окровавленный язык. Дорога становилась все круче и тяжелее. Весь день они пробирались по головоломным тропинкам среди скал и льда. Лошади и люди безмерно устали.

— Видели? — спросил Сахиб Джелял, спешившись. Доктор Бадма тоже слез с коня на каменный выступ над пропастью и смотрел на выбивающихся из сил всадников, медленно двигающихся мимо них. Только после большой паузы он ответил тихо:

— Видел.

Они смотрели вслед всаднику, спина и синяя чалма которого маячили в тумане, наплывающем на тропу.

— Сам господин Кривой курбаши.

— Что будем делать?

— Пока ничего.

— Но это же тот самый, кого вы накормили обедом на станции. Тот самый, который непостижимым образом выпустил вас из своих рук в Афтобруи. Он вас, конечно, уже признал и…

— Ну и что же. Ни в Пешавере, ни в Кала-и-Фатту я не скрывал, что я из России. Кривой только окончательно запутался. Можем ему и помочь в этом.

В ту же ночь в горном селении, когда доктор Бадма и Сахиб Джелял пытались согреться и отдышаться у дымного костра, доктор приказал позвать Куширмата. Он приплелся мрачный, страшный, враждебный. Зрачок его единственного глаза суматошно метался. В ответ на приглашение присесть и погреться горячим чаем курбаши еще более встревожился. Он нетерпеливо ждал вопросов, совершенно неуверенный в том, что произойдет. Но ни доктор Бадма, ни Сахиб Джелял не спешили. Всегда выгоднее, чтобы язык развязал противник.

И Кривой не выдержал.

— Мусульманин не забывает доброго хлеба, — пробурчал он как-то виновато. — Добрый хлеб помнят всю жизнь. Я — мусульманин.

— Мы не забыли и доброй руки, — чуть усмехнулся доктор Бадма. — Руки, которая оставила рукоятку маузера в покое.

— Мы с вами, домулла, квиты, — все так же невнятно бурчал Кривой. Исподлобья он озирался. Ему явно не нравилось, что в проеме низенькой дверки на пороге хижины появились два длинноусых конюха-саиса из состава личной стражи Сахиба Джеляла. А себе в саисы Сахиб Джелял набирал отъявленных головорезов из белуджей, каждый из которых являл собой полный арсенал отличного, самого современного огнестрельного оружия.