Но еще больше поражала ее сообразительность и трезвый ум «дикарки-туземки». Такая трезвость мышления! Такая практичная расчетливость! Даже при всем своем тупом, бульдожьем самодовольстве мистер Эбенезер не мог не заметить, какие ошеломительные превращения происходят с «обезьянкой». Ни мисс Гвендолен, ни мистер Эбенезер не предвидели, что унизительные методы воспитания-дрессировки вызовут у девушки отвращение и что для нее настоящим откровением станет целый новый мир представлений, приоткрытый ей «добрыми джиннами». Узкий практицизм Эбенезера и Гвендолен ограничивал человеческие интересы «золотом и честолюбием, честолюбием и золотом». Моника не мирилась с позолотой одеяния рабыни, пусть царственной.

Сахиб Джелял был прав, говоря, что девушка ненавидит зло. У нее было за что ненавидеть многих:

чуянтепинского ишана Зухура, надругавшегося над ее детством и разрушившего веру в бога;

басмача Кумырбека, унизившего ее девичье достоинство и внушившего отвращение к исламу и его обычаям;

воспитателей-надсмотрщиков англичан, топтавших ее лучшие чувства во имя «высоких принципов европейской культуры»;

эмира Алимхана, полагавшего, что раз он отец, ему не возбраняется продать ее кому заблагорассудится;

Живого Бога Ага Хана, сделавшего ее невольницей своих прихотей;

мадемуазель Люси, убежденную, что красота и молодость дочери мешают ей жить;

Пир Карам-шаха, который задался целью ее уничтожить.

Счастье девушки, что всю меру ее ненависти направили в правильное русло «добрые джинны». И прав был доктор Бадма, когда думал, что в своих поступках, в своих мечтах дехканская девушка Моника-ой руководствуется правильным пониманием того, что есть зло. Но главное, она мечтала вырваться из царства зла и отомстить носителям зла.

— Царь Мастуджа не осмелится отказать ей, — усмехнулся Сахиб Джелял, — она попросит, милостиво улыбнется.

— Она так не умеет… — возразил доктор Бадма, и вдруг лицо его оживилось. — Сколько ее не учила… эта экономка… она не умеет. Мисс ханжа не сумела ее испортить окончательно. А что если…

— Она пригрозит ему Ага Ханом. Царь забудет про всё и кинется исполнять ее повеления.

— При имени Ага Хана все здесь падают ниц. Но царь Гулам Шо британец по воспитанию. Он наполовину англичанин, — сказал мрачно Бадма. — От него можно ждать любого зигзага.

— Но есть ли у нее письменное повеление Ага Хана? Слишком уж рьяно царь Мастуджа действует.

— Повеления агахановского на бумаге нет, — вмешался, выступив из тени, Молиар. Он, как всегда, возник неожиданно, и на лицах доктора Бадмы и Сахиба Джеляла появилось выражение изумления. Всего четыре дня назад они проводили маленького самаркандца через Памир в Кашгарию. А он уже здесь.