— Он раболепствовал, и ты верил ему! Он подличал, и ты слушал его. Он бальзамом лести мазал твою спесь, отец, и тебе нравилось это. Он баюкал тебя, усыплял и делал с твоими джемшидами что хотел, он издевался и уродовал душу твоей дочери. Он отнял у меня мужа, сына. Он, чудовище, растлил мой ум, мое сердце, сделал меня юродивой. Он вел тебя, отец, и все племя джемшидов в пропасть гибели и уничтожения. Он сделал тебя врагом русских, и ты очертя голову шел воевать против русских, против твоих друзей. Увы мне, увы! Пусти меня, Алеша. Я скажу слово джемшидам! И они падут в пыль перед, своей пророчицей. Они не посмеют даже смотреть мне в лицо. Я успокою их. Не ходи за мной, Алеша! Сегодня они не должны видеть нас вместе. И ты, сынок, посиди с дедушкой и отцом… Оставьте меня.

Она обняла Алексея Ивановича, прижалась к нему и, воспользовавшись его минутной растерянностью, выскользнула наружу.

Грозный ропот толпы, не прекращавшийся ни на мгновение, пока они спорили в шатре, моментально смолк.

— На молитву, правоверные! Все к священной пещере — на молитву! Я скажу вам божественное слово. Идемте же.

Слышен был топот сотен ног, звякание женских украшений, бряцание оружия.

— Что будет с ней? — с тоской в голосе проговорил Алексей Иванович. — Нельзя было ее отпускать одну.

— Она поступила правильно. Она молодец. Она — чабан, джемшиды — стадо.

Мансуров осторожно выглянул в дверь.

— Все ушли, кроме его воинов! — он показал глазами на мальчика.

— Мои гулямы — рабы. Они без моего приказания никуда, — важно сказал мальчик и потер у себя под носом. Он крутил воображаемые усы.

И как ни болело сердце у Алексея Ивановича, он не мог не засмеяться.

— Да, — вдруг заговорил вождь, — его все ненавидели. Но боялись. Мы знали его нрав, но что поделать… Все он делал по законам Корана… Теперь и белые его дела и черные в могиле. Закопают их поглубже — не выйдут наружу… Не выйдут! Не выйдут!

Неистовость натуры вождя и переменчивость его настроений джемшиды терпели. Считали, что сдерживает его лишь ислам, что боится он одного только великого мюршида. Бывали случаи, когда он шел наперекор воле мюршида, но потом наступали периоды бурных раскаяний, паломничества к мазару Турбети Шейх Джам. С воплями, жертвенными баранами и конями. Именно в одно из таких паломничеств он подарил шейху свою совсем еще юную дочь Шагаретт и обрек ее на участь рабыни аллаха. Вождь, казалось, никогда не раскаивался в содеянном. Он даже выражал величайшее довольство тем, что дочь его превращена стараниями и молитвами шейха в шиитскую пророчицу, единственную в веках, и вполне серьезно преклонялся в молитвенных бдениях и радениях перед ней.