Когда-то старинный исследователь А. Е. Пресняков глубокомысленно обмолвился, что «историку часто бывает трудно выдержать на деле старую истину, что нельзя отсутствие известности принимать за отсутствие исторической жизни». Воистину нельзя! И если речь в положительном смысле крайне редко заходила об императоре-миротворце и его ближайших сторонниках, то основное зерно его правительских принципов, кажется, никогда не забывалось. Этому зерну, этому ядру некоторых принципов правления, кажется, суждено не забываться никогда. И в самых разных странах, порой весьма отдалённых друг от друга и территориально, и ментально, оно, словно магический фант, вновь и вновь возникает в смелых (и, должно быть, в немалой мере идеалистических?) мечтаниях крупных правителей.

Так в своё время было во Франции при Наполеоне III, который пытался управлять страной, обходясь без политических партий. Тогда он возвратил всеобщее избирательное право, но одновременно отменил целый ряд либеральных реформ. И едва не стал серьёзной угрозой для либерализма французских высших классов, пытаясь построить подобие некой «народной монархии».

А при Александре III впервые во всей Европе у нас ввели страхование рабочих от несчастных случаев, сократив трудовой день для детей и женщин, а для крестьян устроили особый Банк, чья деятельность позволила гораздо легче приобретать землю. Современный парижский историк князь Дмитрий Шаховской отмечает, что «целый ряд демократий, в том числе и европейских, не смогли тогда этого добиться». И некоторые современные исследователи обращаются к этому, как к государственному явлению, несущему признаки начала реализации идеи на родной монархии.

Её призрак и раньше бродил по Европе, а особенно заявлял о себе в нашей стране. И в царствование Николая II он с огромной трагической силой вдруг заявил о себе в гапоновские дни. «Кровавое воскресенье» навсегда останется знаком жуткого конца этой идеи.

Думается, что Гапон был человеком именно идейным и всерьёз усматривал возможность изменить существующую на то время тяжёлую ситуацию с положением рабочих. Он находился во власти наивной уверенности, что, придя к царю во главе гигантской делегации и подав ему их петицию, он установит самую прямую связь, создаст возможность самого прямого диалога между царём и рабочими. И благодаря этому прорыву сквозь чиновные и капиталистические кордоны им и удастся установить прямой контакт народа с монархом и устранить многие существующие социальные проблемы. (Разве это не напоминает столь же идеалистические принципы «народной монархии»?)