В скорбной тишине и в высокой торжественности несли все двенадцать императорских регалий, тринадцать высших российских орденов и 57 орденов иностранных. Шествие продолжали духовные лица, за которыми следовала горестно величественная погребальная колесница, а за нею, объятая горем, шла царская семья.

Краткие службы прошли у Знаменской церкви, у Аничкова дворца, у Казанского собора, у Немецкой и Голландской церквей и у Исаакиевского собора. И в два часа дня шествие достигло Петропавловского собора.

И ещё шесть дней служили панихиды, шесть дней столица прощалась с Царём-Хозяином, в своём последнем пути, прошедшем через всю европейскую Россию, которую он так любил и берёг.

А 7 ноября – архиерейская служба, отпевание и погребение. И – всё! Завершил свой земной путь «небывалый царь», и завершилась его эпоха.

И пришло время посмертной оценки его трудов. Какой оказалась эта оценка у современников? В большинстве мемуаров мы видим искреннее чувство, искреннюю лояльность к памяти усопшего, а нередко и душевный пиетет и даже нотки обожания.

И это, право, удивительно, ведь при жизни очень многие и при Дворе, и тем более среди либеральной интеллигенции отзывались о царе не слишком хорошо. И даже ругали! И тут невольно вспомнишь собственные сердечно благодушные и незлобивые слова Царя-Хозяина: «Пусть меня ругают, и после моей смерти ещё будут ругать. Но, может быть, наступит тот день, когда, наконец, и добром помянут».

Добром помянули сразу же очень многие люди из самых разных слоёв населения России. Вот воспоминание А. И. Александрова, старшины московской ремесленной управы. Этот представитель мещан, «самого забытого сословия России», говорит о событиях царствования Александра Александровича очень тепло. А поздней, о событиях царствования Николая II он же говорит уже безо всякого восторга и умиления.

С. Ю. Витте уже сразу заявил, что нужно верно оценивать эпоху Царя-Хозяина, и пояснил, что в известной мере реакционной она могла показаться лишь в первые годы правления, а в целом она явилась временем уверенного продолжения великих реформ, уже защищённых твёрдой волей верховной власти от любых шатаний и потрясений. А в конце своего царствования Александр III являлся главным фактором мировой международной политики.

Ему столь же многозначно словно откликался В. О. Ключевский: «…теперь, когда его уже нет, Европа поняла, чем он был для неё».

Но, очевидно, к суждению Ключевского нужно относиться внимательней и целиком привести здесь значительную его часть: «Наука отведёт императору Александру III подобающее место не только в истории России и всей Европы, но и в области русской историографии скажет, что он одержал победу в области, где всего труднее достаются эти победы, победил предрассудок народов и этим содействовал их сближению, покорил общественную совесть во имя мира и правды, увеличил количество добра в нравственном обороте человечества, ободрил и приподнял русскую историческую мысль, русское национальное самосознание и сделал всё это так тихо и молчаливо, что только теперь, когда его уже нет, Европа поняла, чем он был для неё…»