«Хм… Я бы тоже не хотела расставаться с такими украшениями даже в ссылке!» — подумала Зоя. — «Наверное, они были единственной радостью для глаз Софьи в те неспокойные времена».
Особенно Зое понравилась маленькая серебряная Абалакская икона Пресвятой Богородицы с несколькими словами молитвы, написанными на обратной стороне, судя по подписи, самой Императрицей. Она взяла ее двумя пальчиками и положила на ладонь левой руки. За несколько десятилетий с ней ничего не случилось, будто ее сделали только вчера. На иконе рядом с Богородицей, простирающей руки к небу, стояли святой Николай и преподобная Мария Египетская. Зоя положила изделие обратно в коробочку.
На бархате отливали теплым светом золотой карандаш с рубином на конце и эмалевый брелок с бриллиантовым двуглавым орлом с отметкой «N II». По очереди повертела их в руках. «Из-под этого прекрасного карандаша могут выходить только самые красивые письма для самых любимых и дорогих людей», — Зоя улыбнулась находке.
Она взяла в руки золотой медальон и открыла его, внутри был портрет Российской Императрицы Александры Федоровны. «Если баронесса была приближенной к Царской Семье, наверняка часть из этих вещей были подарены ими», — подумала Зоя. — «Во всяком случае, я бы не жадничала, если была княжной или принцессой!».
После того, как она примерила наручные нефритовые часы, вмонтированные в золото, роскошную рубиновую брошь и жемчужные сережки, она протерла все украшения мягкой тряпочкой, восстанавливая их первоначальный блеск, и сложила их в тканевый мешочек.
«Расскажу только бабуле! Она мне подскажет, как с ними поступить!», — решила Зоя. Взглянув на Потапыча, она поняла, что плюшевый медведь станет хранителем драгоценностей. Она распорола на нем боковой шов, достала наполнитель, вложила в его брюшко увесистый мешочек с золотом и крепко зашила…
Подул свежий ветер. Зоя тряхнула головой и зажмурилась, чтобы прогнать волнительные воспоминания вчерашнего дня. Занятия музыкой никто не отменял! Она щелкнула замками футляра, взяла скрипку и все-таки начала играть. Мелодия врачевала душевные раны, заставляла трепетать сердце от любви и приносила с собой новые силы.
— Какая прекрасная музыка! — услышала она сзади мягкий старческий голос и неторопливые шаги.
Зоя обернулась. К лавочке подошел ветхий старичок и, тыкая пальцем на место рядом с ней, спросил:
— Присяду?
— Конечно, дедушка, садитесь, пожалуйста.
Жамкая в морщинистых, трясущихся руках заштопанную шапочку, он тихо присел.
— Я раньше не слышал такого произведения. Ты очень хорошо играешь. Знаю, о чем говорю! Ведь я много лет пел в церковном хоре, ноты знаю. Музыка будто льется у тебя из души!
— А маме не нравится…
— Придирается! — махнул рукой старичок.
Зоя продолжила играть, а старичок всматривался в какую-то точку впереди себя и вслушивался в дивную мелодию. Пальцы Зои очень быстро озябли и покраснели. Она закончила играть, уложила скрипку в футляр.
— Скоро Пасха… — задумчиво протянул старичок.
Зоя поняла, что ему одиноко и хочется поговорить, поэтому повернулась к нему.
— Да.
Они сидели рядом, глядя на старинные особняки и на белокаменный Софийско-Успенский собор, что возвышался перед ними на горе, будто парил высоко в небесах.
— Прихожу сюда каждый год перед светлым воскресеньем, чтобы вспомнить друга детства.
— А что с ним? Он уехал? Или его уже нет в живых?
Старик неуверенно посмотрел на нее и ответил:
— Давно уже нет. Убили его тут, возле того дерева.
— Правда? — удивилась Зоя.
— Угу. Евсташка его звали. Мы шли на занятия в гимназию мимо того дома… — он кивнул на двухэтажный особняк. — Ты, наверное, знаешь, что раньше там сам Царь жил?
Зоя кивнула.
— Дом был обнесен высоким забором из неотесанных досок. Мой друг решил через него на царских дочек поглядеть. Дело молодое! Тогда родителей-то их уже увезли в Екатеринбург, девочки оставались в доме одни со слугами, ухаживали за больным братом. Залез он на березу и давай высматривать… — старик бросил быстрый взгляд на Зою, будто раздумывал, стоит ли продолжать рассказывать ей об ужасах того времени, однако все-таки решился.
— …один солдат прицелился и выстрелил ему в грудь. Повалился мой дружок, как тряпичная куколка на земь. Я к нему. Евсташка, говорю, друг дорогой, вставай! А у самого слезы текут, не вижу ничего вокруг, все расплывается. Он не ответил, только смотрит в небо и молчит, будто увидел ангела. Лицо светлое такое было. Кто-то из солдат крикнул мне: «Тякай отсюдовы, парнишка, пока и ты пулю в лоб не получил».
Старичок вытер побежавшую по морщинистой щеке слезу старой шапкой. Зоя протянула ему носовой платочек, но он отказался.
— Звери, просто звери! Что творили! — старик начал безостановочно рассказывать; воспоминания, казалось, захлестнули его, и он будто снова оказался в революционной России. — И убивали, и люд честной обворовывали в городе. Помню, однажды в Вербное воскресенье, сразу после крестного хода, большевики арестовали епископа Гермогена прямо возле церкви. Его схватили и увели к солдатским баракам. Только украшенная драгоценными камнями митра упала и покатилась по земле. Комиссия по борьбе с контрреволюцией быстро издала ордер на арест по обвинению в участии в заговоре. Народ в городе взбунтовался, купцы предлагали за него выкуп. Солдаты же учинили обыск в доме епископа и домовой церкви. Вместо свечей перед иконами ставили сигаретные окурки и трогали грязными руками алтарь.
— И что с ним случилось потом? — охнула Зоя.
— Его быстро увезли в Екатеринбург. В пути солдаты сбрили ему бороду под всеобщий хохот и улюлюкание, одели в гражданское, чтобы его никто не узнал во время поездки. Там он некоторое время сидел в тюрьме и рыл канавы вместе с другими политзаключенными. Но однажды Тобольская епархия отправила прошение на пересмотр его заключения, и Совет почему-то согласился. Чудо, не иначе. Решили вернуть его обратно в Тобольск под присмотром отряда матросов. Только вот в пути моряки осерчали на него, узнав новости о поражении их армии и гибели товарищей. Сорвали на нем зло. Привязали груз к телу епископа и сбросили в реку. Воды Тобола сомкнулись над ним. Бессмысленное убийство! И сколько таких было!
Старичок посмотрел на Зою и сказал, опомнившись:
— Ах, зачем я рассказываю об этом ребенку!
— Я уже не ребенок, — возмутилась Зоя, — мне уже десять лет!
— Ух! Какая бойкая! — хихикнул дед и окинул взглядом городской парк. — Весна в этом году приятная. Как тихо вокруг! Душа радуется, когда нет войн и революций.
На руку старичка села бабочка-крапивница с оранжевыми крыльями в черную крапинку.
— Вот и первая весточка праздника. Пойду, — сказал старик, — надо куличики ставить в печь. С наступающей Пасхой!
— И я пойду, — попрощалась Зоя. — До свидания, дедушка!
Он махнул ей поношенной шапкой, потом накинул ее на седовласую голову и тихо поплелся в сторону деревянных домиков. Зоя же наломала веток вербы с пушистыми серыми зайчиками и отправилась к своему дому на улице Мира.
«Как, должно быть, тяжело потерять близкого друга», — думала она, глядя на букет из веточек.
Зоя зашла в дом и поставила вербы в банку с водой. На втором этаже слышался шорох. В ее комнате! Она быстро взлетела по лестнице и через открытую дверь увидела, что мать держит Потапыча в руках и осматривает обстановку в детской, будто что-то ищет.
Глава 17. Встретимся ли снова?
Глава 17. Встретимся ли снова?
Тобольск, 1918 г.
Софье пришлось многое пережить за эти несколько недель. Сначала охрана пристрелила гимназиста, который Бог знает зачем залез на дерево возле губернаторского дома. А в Вербное воскресенье солдаты схватили епископа и куда-то увели после окончания крестного хода. Софья как раз стояла возле окна с чашечкой чая и наблюдала, как священнослужители несут иконы, украшенные драгоценными камнями, сверкающими на весеннем солнце. Воздух наполняло сладкоголосое пение «Тебя, Бога, хвалим». В тот день ей стоило большого труда удержать в руках блюдце и чашку от пережитого потрясения. Почему-то она сразу подумала о Николае. Баронесса надеялась, что он не был причастен к аресту епископа Гермогена, и в целом, не мучает тех, кто беззащитен, кто не может дать сдачи.
Вчера комиссар Родионов распорядился, чтобы заключенные собирали вещи. Прошло две недели, а это значит, их ожидал долгий путь из Тобольска в Екатеринбург. Совет больше не хотел откладывать воссоединение Августейших Узников в уральском городе.
— Ты уже уложила свои вещи? — спросила Софья графиню Гендрикову, бросив в чемодан последний платок.
— Да, — кивнула она. — И помогла собраться Великим Княжнам.
— Я так рада, что Алексею стало лучше, — Софья застегивала ремешки чемодана. — Он весел, как и прежде. Болтает и шутит без умолку как обычный подросток!
— Мисс Матер поедет с нами?
— Боюсь, что нет, — лицо Софьи помрачнело. — Вчера доставили записку из дома купца Плотникова. Одна из женщин написала, что моя компаньонка приболела, у нее горячка. Возможно, это тиф. Я потом вернусь за ней, когда мы уладим дела с детьми.
В косяк открытой двери постучал князь Долгоруков, они обернулись.
— Дамы, — он поклонился. — Сегодня утром заходил комиссар Родионов, предупредил, что к Тобольску уже следует пароход «Русь». Прибудет на причал завтра утром. Проследуем на нем до Тюмени, где пересядем на поезд до Екатеринбурга.