— Уже завтра утром?! Надо торопиться! — схватилась за щеки графиня.
***
В доме губернатора творилось настоящее столпотворение. Накануне отъезда слуги собирали вещи, так как по приказу Родионова все, что было в двух особняках, надо было погрузить на судно.
В день отъезда, одетые в простые дорожные платья серого цвета, Великие Княжны вышли во дворик дома и, наслаждаясь солнечными лучами, ожидали, когда все чемоданы и кульки будут загружены в телеги. Они то перешептывались и смеялись, то играли со своими маленькими комнатными собачками. Баронесса и графиня тоже вышли на улицу, они стояли рядом с девушками, наблюдая, как матрос Нагорный несет Цесаревича к возку.
— Тот солдат всегда на тебя так заинтересованно смотрит, — шепнула Настенька подруге.
— Пусть, — уголки губ баронессы слегка приподнялись.
Софья на мгновение поймала взгляд Николая, который стоял чуть поодаль и неотрывно наблюдал за ней. Сердце сжалось от тоски. Баронесса улыбнулась ему. Казалось, что даже этого ему было достаточно — она не считала его ничтожеством, которое держало их взаперти.
— Ты научила его читать? Я видела, как ты писала для него алфавит.
— Да, сделала доброе дело. Мне было несложно, — щеки Софьи вспыхнули, и она опустила взгляд.
— …как-то неприятно на душе сегодня, — призналась графиня, рассматривая серую землю под ботинками. — Будто положили огромный камень на грудь, так тяжело дышать.
Софья пожала плечами.
— Все, что нам остается, это надеяться на лучшее.
На крыльце послышались шаги. Лакей Трупп и камердинер Волков несли последние собранные в доме пожитки, повар Харитонов волок за собой огромную кастрюлю, которую его заставили забрать солдаты.
— Это последнее, — крикнул комиссару кто-то из солдат. — Остальное имущество уже отвезли и загрузили на пароход. Дом пуст!
— Принято! — сказал Родионов. — Всем занять свои места в повозках! Живо! Да пошевеливайтесь!
Лошади с телегами и возками двинулись к причалу. На обочинах стояли тоболяки и молча провожали детей Царя и их свиту. Кто-то пришел поглазеть из любопытства, а кто-то из жалости.
***
Теплоход покачивался на волнах и гудел, оповещая о скором отбытии. Великие Княжны уже стояли на палубе и прощались с городом, пленившим их последние несколько месяцев. Рядом с ними облокотилась на перила графиня Гендрикова, она задумчиво смотрела на блики солнца в волнах Иртыша. Софья присоединилась к ним, после того как уложила свой чемодан в каюте. Она подошла к Настеньке и посмотрела на белокаменный кремль на вершине холма, купающийся в лучах весеннего солнца.
— У меня тоже нехорошее предчувствие, — шепнула Софья ей на ухо.
Графиня согласно ей кивнула в ответ.
Солдаты загружали на борт вещи невиданной красоты — картины, ковры и даже карету с лошадьми, принадлежащую епископу. Софья предположила, что все это было наворовано в городе.
— Это не наши вещи, скажите им, чтобы перестали их заносить на борт! — крикнула кому-то Великая Княжна Ольга.
— Они Вас не послушают, ведь мы же заключенные, мы обязаны молчать, — шепнула ей подошедшая Софья.
Баронесса скользнула взглядом по строю солдат, что сопровождал их на набережную, и увидела Николая. Перед тем, как свита и слуги зашли на пароход, он успел вложить ей в руку небольшой букетик ландышей. И сейчас она поднесла ароматные цветы к носу, улыбнувшись ему на прощание. Он смотрел на нее, как человек смотрит на звезды в небе: они красивые и притягательные, но до них никогда не добраться и не дотронуться. Софья была для него недостижимой.
«Встретимся ли мы снова?» — подумала она. — «Если да, то что тогда?..»
Пароход загудел, и заключенных начали разгонять по каютам. Она еще раз оглянулась на него, Николай поймал ее взгляд, а потом смешался с толпой солдат на берегу.
— Часовым встать у каждой каюты и у туалетов! — кричал Хохряков сквозь гул моторов. — Двери держать открытыми днем и ночью! Разговаривать только по-русски! Всем понятно?
Пароход отчаливал под колокольный звон белоснежного Софийско-Успенского собора на холме. Тобольск прощался с Царской Семьей. Навсегда.
Глава 18. На татарском празднике
Глава 18. На татарском празднике
Тобольск, 1975
— Мама, что ты делаешь? — спросила Зоя, положив футляр со скрипкой на кровать.
— Выбираю, какие игрушки можно отдать семье Сидоровых. Ведь ты уже взрослая, они тебе уже не нужны.
— Они мне нужны! Они мне дороги как память, я сама решу кому и когда их отдать!
— Смотри-ка, как разошлась! — вспыхнула мать и пнула лежащую рядом с ней игрушечную собачку. — Какая же ты растешь жадная! И сама уже ими не играешь, и другим не хочешь подарить!
— Я это сделаю, когда сама решу!
— Эгоистка. Ни до кого тебе дела нет! Дети, у которых отцы погибли на войне, не то, что игрушек не видят, у них даже кушать нечего, — пристыдила мать, ткнув в нее указательным пальцем.
Исталина небрежно бросила Потапыча на кровать, застеленную покрывалом из разноцветных лоскутков.
— Кстати, почему он такой тяжелый? В нем что, опилки?
Зоя неуверенно кивнула.
— Ну и дешевка!
Она вышла, хлопнув дверью, оставив дочь утопать в чувстве вины.
«Может быть, она права? Я вцепилась в куклы, деревянные лошадки и зайчат, потому что настолько жадная…», — думала Зоя, сев к коробке с игрушками. Сердце стало тяжелым от накатившей печали. Она долго думала и решила отдать все, кроме Потапыча, перед тем как уедет на лето в деревню.
***
— Зоя, ты готова? — Ефим Петрович заглянул в комнату.
— Да, сумка собрана.
Он взял коричневый ридикюль, набитый под завязку, и Зоя последовала за ним на первый этаж, прихватив Потапыча.
— Медведя-то куда потащила? Оставь его дома, — недовольно буркнула мать, взбивая подушки на диване.
— Нет, мне без него будет одиноко.
Исталина картинно закатила глаза.
— А без меня тебе не будет одиноко?
— Конечно, будет, — через силу выдавила Зоя.
— То-то же. Мать — лучший друг. И без фокусов у бабушки! Чтобы не позорила меня перед людьми! Что обо мне подумают!
— Исталина, тебе не все равно, кто что думает? Пусть хоть ночами не спят, — усмехнулся Ефим.
Она махнула на него рукой и деловито ушла на кухню, откуда крикнула:
— И Бурана с собой забирайте, чтобы не скулил под окном. Пусть в деревне у бабки двор раскапывает.
Ефим Петрович отцепил пса. К лету он стал настоящим красавцем: сильным и крепким. Буран хорошо поддавался дрессировке, однако после освобождения хвостатый неизменно бегал полчаса сломя голову, обнюхивая кусты и деревья в округе. И только проверив владения и приветы от соседских собак, успокаивался и спокойно ходил рядом с хозяевами.
Вот и сейчас Зоя и Ефим Петрович ждали окончания его забега. Они стояли возле машины.
— Пусть лето пройдет отлично, — отец пожелал дочери. — Мы будем приезжать в гости.
— Там столько деревенских ребят! Скучно не будет, уверена. К тому же, в деревне всегда есть чем заняться.
Ефим загрузил сумки и авоськи в багажник, запустил Бурана на заднее сиденье, где он уютно устроился на подстилке из старой куртки, высунув язык. Двери захлопнулись, мотор зажужжал. Зелёный «Москвич» направлялся к паромной переправе через Иртыш.
***
Стоял жаркий июньский день. Зоя с Калерией Ксенофонтовной шли из единственного в деревне магазинчика. Не успели они от него отойти, как к павильону подъехал колхозный грузовик, за которым стеной тянулась дорожная пыль.
— Эй, народ! — закричал темноволосый паренек в тюбетейке, — наша деревня приглашает вас на татарский праздник! Забирайтесь в кузов! Через час отправляемся!
— Ба, давай поедем! — взмолилась Зоя.
— Хорошо. Только авоську с крупой домой отнесем да овцам нальем попить. Ой, жарко сегодня! — ответила бабушка, обмахиваясь платочком.
Когда они вернулись к машине, вокруг нее было полным-полно людей. Старушке Калерии разрешили сесть в кабину на мягкое сиденье, а Зоя с Бураном забрались в кузов. Он послушно сидел рядом с маленькой хозяйкой, высунув язык, и рассматривал деревенских, склонив голову набок.
На въезде в татарскую деревню была слышна национальная музыка и чувствовался сладкий запах жареных баурсаков3. Машина остановилась на большой поляне, где девушки в расшитых золотыми нитками ярких платьях и в национальных жилетках танцевали под звуки баяна, в их черных косах блестели золотые чулпы со звенящими монетами и цветными камнями. Зоя смотрела на татарских красавиц из кузова машины, и сердце царапнуло воспоминание об обрезанной матерью косе. Когда теперь она сможет надеть свою чулпу с самоцветами? Зоя вздохнула и посмотрела на толпу молодых парней, что стояли вокруг девушек, хлопая в ладоши и высматривая себе невесту. Она улыбнулась. В воздухе витало предчувствие любви. Кто-то из них только что пришел с соседней поляны, где другие батыры продолжали соревноваться в борьбе куреш на поясах. Было шумно и людно.
Все тот же парень-зазывала помог гостям спуститься из кузова. Зоя с бабушкой поспешили к деревянным скамейкам занять себе место, потому что уже начинались лошадиные скачки — самая красивая часть праздника.
Ничего не предвещало беды. Черные и темно-коричневые кони вальяжно гуляли по зеленому лугу. Рядом с ними стояли статные наездники и что-то эмоционально обсуждали, собравшись кругом. Среди темноволосых татарских юношей в тюбетейках особо выделялся высокий мальчишка, на вид чуть старше Зои. Он стоял поодаль от остальных, но было заметно, что хотел подружиться с наездниками постарше: иногда паренек подходил к ним и пытался завести разговор, но, не получив ответа, отходил. Рядом с ним гулял спокойный белый мерин, мальчик гладил его по гладким бокам и морде.