Карл сбегал в машину, достал камеру и начал снимать рога, стол и весь этот первобытный обычай сибиряков. Когда ему поднесли кружку водки, у Карла глаза полезли на лоб.

– У нас есть правило, – начал отказываться от выпивки Румпель. – На охоте – ни грамма. Шнапс запрещен. Обязательная инструкция, что можно и чего нельзя.

– Но мы еще не на охоте, – сказал Пряхин. – Мы в дороге. У нас даже в самый строгий пост тем, кто в дороге, можно употребить скоромное и пропустить стопочку.

– Да-да, знаю! – заулыбался Карл. – Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения.

И все же немец не смог оказать должного сопротивления Намоконову, сказал «капут» и принес себя в жертву Бурхана. Его хлопали по спине, говорили, что если гость не примет на грудь, то хозяин тайги будет на него очень сердит и с ним может случиться всякое. Карл вздыхал, он был законопослушным немцем и не мог отказать хозяину тайги. Когда Кеша начал подвязывать к дереву цветные ленточки, или, как их называют буряты, ходаки, Карл сбегал в машину, принес свой красный, с коричневыми полосами галстук, в котором при желании можно было угадать цвета национального флага, и, как только его ни пытались отговорить, повязал на рога изюбря, так, чтобы это видела вся тайга: Карл Румпель здесь был!

– В Потсдаме, где стояла наша часть, я был единственным бурятом на всю группу войск, – обнимая Карла, начал рассказывать Кеша. – Чтобы не пугать немцев моим, – Кеша обвел лицо рукой, – ликом Чингисхана, меня даже в увольнение не пускали. А тут Ельцин приехал к нам в часть. Я прорвался к нему: товарищ президент – не пускают. Где же демократия, однаха? Он тут же дал команду – пустить, понимашь! И меня пустили. Я начистил сапоги, пришил свежий воротничок – и в город. Походил по улицам, зашел в гаштет. Гляжу, все немцы на меня уставились. Я попросил принести мне чаю по-бурятски с молоком. И тут один из фрицев идет ко мне и подносит стопку шнапса. Я ему пальцами: чего мелочишься, уж если пить, то стакан. Приносит мне стакан и булочку белого хлеба. Я выпил и показываю, что закусывать не буду. Немцы все разом притихли. Смотрю, несут еще. Я же кино «Судьба человека», про Соколова, еще пацаном смотрел. Хлопнул стакан и показываю, что закусывать не буду. Они загалдели, как по команде. Смотрю, несут третий. Я залпом его махнул, закусил и говорю: «Где тут ваш оркестр, дирижировать буду! И петь: “Кочевник, степь и небо”. Это песня моего дальнего брата, шамана». Немцы еще пуще загалдели: «О, о, о! Капельмейстер! Прима!» Спел я им, вышел на улицу и первому же нашему патрулю говорю: «А теперь несите меня в часть». И отрубился!