– У вас, кажется, пять боевых орденов, Степан Федорович?
– Понимаю, о чем вы. Труса на войне не награждают. Трижды на смерть шел с открытыми глазами, а раз… зажмурился. Выжил, выкарабкался, как говорят, а тут… тюрьма. И не страх это, Владимир Максимович, не страх… хуже… не знаю, как это назвать, когда свет черный, и блюешь дерьмом, и на дерьме сползаешь, сползаешь куда-то в пропасть, а ей дна нету, дна нету…
– Ладно, Степан Федорович, – после непродолжительного молчания сказал Донсков. – Закончим пока. Наш разговор тоже не факт. Описать все сможете?
– Не горазд я в сочинениях.
– Постарайтесь.
– А сейчас куда мне?
– Как куда? На машине разве работы нет?
– Есть, Владимир Максимович, есть, по горло есть. Так идти к вертолету можно?
– Пожалуйста. Я жду вас… Только откровенно до конца?
В тяжелой задумчивости дойдя до городка, Донсков вдруг тоже повернул к стоянке. Только он возвращался не для продолжения разговора с Галыгой, а встречать самолет с врачами.
Из-за происшествия с экипажем Руссова врачебно-летная комиссия прилетела в ОСА на месяц раньше обычного срока.
XVIII
XVIII
Врачебно-летную комиссию пилоты чтут, как сердитую маму. При встречах с ее членами раскланиваются и растягивают в доброжелательной улыбке рот до ушей. Чем шире улыбка, тем, кажется, больше надежды получить годовой допуск к полетам «без ограничений». Неудачники же в разговорах между собой иногда поносят комиссию очень даже не почтительными словами, в гневе забывая, что ее недреманное око спасло многих от больших неприятностей в воздухе.
Медиков разместили в гостинице «Нерпа». Оборудовали им в отдельных номерах кабинеты. На дверях появились бумажные таблички: «Председатель ВЛЭК», «Терапевт», «Ухо – горло – нос» и другие.
Прошла ночь.
Утром дежурные старушки обнаружили в вестибюле на стене против входа огромный прикнопленный свиток со стихами: