– Прости, Галя… Как ты-то?.. Значит, точка! Никакой надежды? К Комарову?

– Осуждаешь, что ли?

– Удивляюсь, почему тянете? Сможешь жить?

– А ты с женой?

– Я же сказал тебе… тогда!

– Ведь ты раньше знал, что на Кольский я за тобой перевелась? Чувствовал. И избегал. Теперь все перегорело. Не стал Иван Воеводин моим, но именно за это теперь я уважаю его намного больше. Вот так-то, Ваня, разлюбезный мой! У тебя чести переизбыток, а меня гордость состарила. Я неприступной королевой себя считала, высокого, чернобрового принца ждала. Потом тебя… Потом, глядь… на королеву-то уж никто глаз не кладет и всерьез за женщину не принимает! Принца своего сама же и убила. Да и был ли он среди вас, бродяг?

– Ожников хотел из меня свата сделать. Давно ты нравишься ему.

– Тоже, нашел принца!

– Ну, а Михаил разве не принц?

– К нему чувство особое. Наверное, больше материнское. Я видела его и в радости, и в горе. Хороший он, очень теплый человечище и… беспомощный. В несчастье беспомощный, в личном. А беды на него как дождь… Тебе сознаюсь: на счет материнского чувства вру я, Ваня. Стесняюсь возраста. Люблю я его! – И вздрогнула от собственного вранья. – Поздней любовью, но она, по-моему, и есть самая крепкая…

– Грустно мне, Галя. Будь мы с тобой посмелее, повыше предрассудков…

– Не надо! Стар ты для меня уже, Иван Иванович!

– Всегда считал – одногодки!

– Так было. Сейчас ты на тридцать пять лет меня старше. К твоим годикам приплюсовался возраст твоих детей…

Воеводин вздохнул, бросил окурок и тщательно затоптал.

– Верно, Галя. Радость моя только в них. Но ты не торопись, подумай. Я ведь скоро вернусь…

* * *

Вернувшись из проверочного полета в зону, Донсков медленно брел вдоль стоянки вертолетов. Думал. Вот уж кончается третий месяц его службы в «Спасательной», а он фактически ничего полезного для людей не сделал. Может быть, и сотворил что-то, но это «что-то» не подержишь на ладони, оно невидимо, неосязаемо. Вот лопасти, которые он поломал в лесу, – видная работа! Три месяца по тридцать процентов из собственного кармана на ремонт вертолета отдай и не греши! И строжайший выговор с предупреждением за аварию вертолета Руссова. А при чем он?

Размышляя, Донсков, сам того не замечая, искусственно разделял себя на пилота и замполита. До сих пор как бы два человека уживались в нем. За первого он не беспокоился, способности второго вызывали большие сомнения. Все, что он делал как политработник, казалось плевым.

Донсков обернулся на шум автомашины и увидел, как из кабины полуторки выпрыгнул Ожников. Движением руки попросил остановиться.