Олег Иваныч усмехнулся:

— А тебе что, Гриша, смысл моих речей непонятен?

— Да смысл-то понятен… только уж больно мудрено!

С утра мело. Ветер крутил по дорогам поземку, наметал у ворот сугробы, бросал в лица прохожим колючую снежную пыль. Подъехав к Ярославову дворищу, где в выстроенных недавно палатах помещалась посадничья канцелярия, новый новгородский князь Михаил Олелькович спешился, закрывая от снега лицо.

— Можно вас на некоторое время, сир? — непонятно — то ли по-литовски, то ли по-польски — обратился к князю давно его поджидавший Гришаня.

Дружинники в латах вскинули бердыши.

Узнав Гришаню, Михаил Олелькович махнул рукой — свои.

Кивнул отроку — иди, мол, следом. Войдя в палату, кивнул склонившимся судейским, обернулся:

— Что хотел?

— Известно ли князю об аресте мессира Гвизольфи?

— Что-о? О каком аресте?! Когда?!

— Если князь соизволит проехать со мной…

— Князь соизволит! Дружина — за мною, остальным ждать.

Только снег под копытами заклубился.

К обеду синьор Гвизольфи был с извинениями выпущен. А заодно с ним — и некто по имени вощаник Петр, вообще никакого отношения к Михаилу Олельковичу не имевший. Выпущен был тоже по просьбе князя, узнавшего о самом существовании вощаника минут за пять до приезда на владычный двор из уст софийского служки Гришани. Владыко Феофил на законный вопрос Варсонофия рукой махнул раздраженно — только ссоры с новопоставленным князем ему сейчас и не хватало! Еретики-стригольники? Да пес с ними, не до них покуда. Тут дела похуже намечаются — говорят, на Ярославовом дворище мужики-вечники снова в сонмища скопляются. Да и митрополит московский Филипп никак ответ на владычное прошение не отпишет. Ехать ему, Феофилу, в Москву или нет? Никто не знает, а митрополит не пишет. Не до того, наверное. Или — не хочет. С ганзейцами бы к лету торг наладить, придется на все их условия пойти — пущай по старине воск колупают. Да что там говорить, с Новгородской-то стороны тоже всякие люди встречаются, так и норовят худой воск ганзейцам всучить, да еще и владычные клейма ставят, не стесняются. Откуда клейма-то у них? Вот о чем у владыки голова болит — раскалывается. А стригольники — да черт с ними, прости Господи, будет время — разберемся.

Михаил Олелькович остался обедать у владыки.

Проводив взглядом удаляющихся Гвизольфи и Петра (даст Бог — будущего тестя!), Гришаня довольный помчался в свою келью. Переводить на немецкий очередное тайное письмо Господы герру Вольтусу фон Герзе, магистру Ливонского ордена.

С Сувором возиться вообще почти не пришлось. Хозяин, Петр, отправил его за воском на дальние погосты. По просьбе Олега Иваныча, «случайно» встретившего вощаника и синьора Гвизольфи сразу после их счастливого освобождения из узилища. Увидав старого знакомца, итальянец жутко обрадовался и предложил немедленно вспрыснуть это дело в ближайшей корчме. Ну, в ближайшей, так в ближайшей. Все корчмы принадлежали не какому-то конкретному человеку, а Господину Великому Новгороду, то есть являлись собственностью республики. А уж кто там в корчме заправлял — дело десятое, хоть бы и тот же Явдоха — жулик, креста ставить негде. Нет, к Явдохе не пошли — далеко больно. Нашли поближе, на Лубянице. Хлопнули с морозца по чарке перевара, потом перешли на напитки, более приличествующие уважающим себя людям, — медвяной квасок, мед стоялый да мушкатель гишпаньский. Квас с медом — уж так чудны оказались, век бы и пил, а вот мушкатель Олегу Иванычу совсем не понравился — уж больно смахивал по вкусу на «тридцать третий» портвейн, разлитый в антисанитарных условиях на какой-нибудь полубомжовской кухне. Вощаник вскоре простился, а Олег с итальянцем просидели в корчме до вечера. Вполне приличное оказалось заведение — люди заходили не только выпить, но и поесть, да и просто посидеть в дружеской веселой компании, ничуть не напиваясь; кто-то рассказывал смешную историю, в одном углу азартно обсуждали городскую политику, в другом — тихо, вполголоса, пели. Не хватало только сигаретного дыма да темнокожего пианиста, тренькающего на старом фоно какой-нибудь регтайм или старый новоорлеанский блюз…