— Это ты не с ней на Ивана Купалу скакал?

Отрок захлебнулся квасом.

— Ладно, ладно, не хочешь говорить — не рассказывай! — хохотнул Олег. — Чай, жениться задумал?

Гришаня кивнул.

— А не рано?

— Нет, не рано, уж нам по четырнадцать скоро. — Отрок покачал головой и добавил, что планирует сватовство через годок-другой, как подкопит деньжат.

Потом вдруг неожиданно пал на колени. Подполз к опешившему от таких фортелей гостю, схватил за руку:

— Олег, свет Иваныч, Христом-Богом прошу, будь мне отцом посаженым!

У Олега Иваныча кувшин с квасом из рук выпал.

Ну, блин, дает Гришаня! В посаженых отцах еще не приходилось бывать. Что ж, надо когда-нибудь начинать. Неловко отказывать отроку. С другой стороны, в прежнюю-то свою санкт-петербургскую жизнь насмотрелся Олег Иваныч на недорослей семнадцатилетних, кои по закону все дитями считались, хоть и оглоеды уже преизрядные; да что там — по закону, по умишку своему недалекому детьми и были, родительскими кошельками друг пред дружкой выпендривались, без мам-пап шагу ступить не умели, да и не хотели особо-то, в восемнадцать лет еще и жизненную дорожку не выбрали, все ждали, когда родители подтолкнут. Инфантилизм, в общем, полный. Самая омерзительная черта российской молодежи. Не так — в Новгороде Великом. Здесь взрослели рано — жизнь заставляла. Вон хоть тот же Гришаня — четырнадцать вот-вот исполнится, а язык не повернется дитем обозвать — при деле отрок, при должности, при уме-разумности. Не дите — вполне самостоятельный вьюнош. Или взять Олексаху, что раньше на Торгу сбитнем торговал. От роду годов двадцать — ума на все сорок. Покрутись на Торге-то, попробуй.

Посаженым отцом, говоришь?

— Так и быть, согласен, Гриша. Ну хватит, хватит, подымайся, давай, не пред иконой. Не о свадьбе думать пока надо, а о том, как грамоту подметную извадить. Гвизольфи с Петром-вощаником, говоришь, Варсонофий имал?

— Его люди. По владычному приказанью.

— Угу. А Гвизольфи, между прочим, человек не новгородский — княжий. А что, князь об аресте, я полагаю, не в курсе? — Олег Иваныч, хитро прищурясь, взглянул на Гришаню.

— Навряд ли ведает, — пожал плечами тот. — Кто ж ему скажет-то?

— Как это кто? А мы на что? Будем разве тут терпеть вопиющее нарушение прав человека? Нет, конечно! Завтра поутру и сообщим. Михайла Олелькович как раз в посадничий суд подъедет. Так что не горюй, Гриша! Думаю, не сегодня-завтра проблемка твоя уладится. Как там твоего соперника на любовном фронте кличут? Сувор?

Гришаня кивнул. Посмотрел на Олега Иваныча пристально:

— Уж сколь тебя знаю, Олег, свет Иваныч, а все к твоим речам не привыкну! Говоришь ты вроде бы и по-русски… а все же как немец или фрязин… иль какой-нибудь еллин древний, вроде Аристотеля да Платона.