– Я уже объявил афинским послам, что Эпир отказывается от всех обязательств, данных македонянам. Царь Александр низложен.

– И ты думаешь, они уйдут?

– Из Амбракия – да.

– А с Керкиры?

Эакид не ответил.

– Гость пришел, чтобы остаться?

– Керкира – не эпирская вотчина, – резко ответил Эакид, – она нам не принадлежала.

Эвмен промолчал.

– Я позвал тебя, кардиец, не для того, чтобы объяснять происходящее. Ты умен, верен. Ты не только хороший дипломат, но и смелый воин. Я знаю, македоняне недооценивали тебя. Ты мог бы принести пользу Эпиру.

– Хочешь, чтобы я тебе присягнул?

– Да.

Эвмен не задержался с ответом. Раздумывать тут нечего.

– Я клялся в верности не Эпиру, а сыну Александра Молосского. Через клятву я не преступлю. Как ты намерен поступить с Неоптолемом и Клеопатрой?

Эакид поджал губы. Похоже, разочарование хилиарха было искренним, он действительно надеялся, что кардиец перейдет на его сторону.

– Увести его и запереть.

Эвмен повернулся.

– Не сопротивляйся, – сказал ему один из воинов, – я не хочу повредить тебе.

Кардиец кивнул.

Его заперли в той самой комнате, где он жил все эти месяцы с момента появления в Додоне зимой. Не темница, домашний арест.

Весь день он мерял комнату кругами, лихорадочно думая, что делать, что предпринять. Он ни разу не прилег, и даже ночью о сне не могло быть и речи.