— И вы можете это обосновать? — насмешливо уточнил Леонид Борисович.

— Хм, а почему бы и нет, но предлагаю переместиться ко мне, тем паче рабочее время давно кончилось.

«Ко мне» значило в дом на седьмой линии Васильевского острова, в котором Русское Радио арендовало весь верхний этаж. Тут можно было переночевать, в приватной обстановке встретиться с нужными людьми, вышколенная прислуга любопытством не страдала.

Разговор продолжился под белое вино в гостиной. Не зная с чего начать, переселенец мялся. Удивляясь такому Федотову, Красин решил его немного подтолкнуть.

— Господин Федотов, я вас не узнаю.

— Я сам себя не узнаю, — буркнул Борис, — впрочем, чего нам терять кроме собственных цепей.

— В манифесте писалось о пролетариате, — тут же ввернул шпильку собеседник.

— Можно подумать, что я не пашу, как негр на плантации. И зарабатываю я вряд ли много больше вашего, так что, присвоение прибавочного продукта это, знаете ли, — Федотов замысловато покрутил в воздухе рукой, то ли намекая на слабость собственного рассудка, то ли относя это к теории товарища Маркса, — в определенной степени лукавство! Присвоение конечно есть, — тут же пошел на попятную эксплуататор трудового народа, — но почему в теории не отмечен факт, что аккумулируя средства, проклятый капиталист пускает их на создание благ, которыми пользуются все? Что это, как не процесс обобществления капитала? А ведь таких упущений в теории до черта. В результате марксизм скорее является упрощенной схемой, нежели математически выверенной теорией развития социума.

Эта встреча на «конспиративной» квартире была не первой, и критика в адрес марксизма звучала не единожды. Серьезными эти разговоры назвать было трудно, скорее они являлись своеобразной гимнастикой для ума. Зато можно было высказывать самые нетривиальные суждения. А основания для критики марксизма были. Чего только стоило отсутствие в марксизме признаков надвигающейся революции. Если отбросить слова, о величии классиков и их теории, то приходилось констатировать — начало обеих русских революций прохрюкали все. И марксисты, и социалисты-народники, и, тем более, анархисты. И ни одна революционная партия не почесалась закрыть лакуны в своих теориях, зато все продолжали самозабвенно презирать царский режим.

Нести пургу о февральской революции, ясен пень, Федотов благоразумно воздержался. Засмеют и заклюют, зато на примере революции пятого года с вожделением принялся топтаться на костях ныне живущих.

— Черт с ними, с нашими соцнародниками-огородниками, — разорялся Борис, — те еще мозгоклюи, но почему ни один марксист не взялся править пробелы в теории?