И повернулся, собираясь идти вон.

– Эй, эй! – удивился Лавр. – Надо бы бумагу составить.

– Забирай так, без росписи. Он по бумагам не проходит, – и Ульян распахнул дверь.

– А пиво? – крикнул Лавр.

– Это тебе!

Двери хлопнули. Ульян ушёл.

– Пиво? – простужено прохрипел незнакомец. – Где пиво? – он схватил бутылку, налил, разбрызгивая, в кружку и стал пить. Лавр молча смотрел на него: абсолютно чужой человек.

– Ну, здравствуй, – выпив и переведя дух, молвил незнакомец. – Я всё гадал, куда он меня ведёт. То Маджиду, говорит, сдам, то Персу. А оказывается, Лавру Гроховецкому! Моему прадеду с Чистых прудов. Поверить не могу. Не узнаёшь меня, что ли?

– Нет.

– Брось! Да, когда виделись в твоих тридцатых годах, я был уже стариком, но узнать-то можно! Ну, вглядись.

– Не помню тебя.

– Я работал в парикмахерской на углу Покровки! Глеб Денисович я! Стриг тебя много раз, а потом болтали на крыльце!

– Извини, внучек, – с сомнением сказал Лавр. Ту парикмахерскую он хорошо знал, а с парикмахершей Надей чуть было не закрутил романа. – Меня стригла Надя, а вторым там был не ты, а глухой Иван Кузьмич.

– Кузьмича знаю, а что за Надя? Какая Надя? Не было у нас Нади.

Опять хлопнула незапертая Лавром дверь. Вернулся Ульян:

– Шубу забыл! – крикнул он. – Шуба на нём наша, ямщицкая! Скидывай, болезный.

– Полный зашквар![136] – криво улыбнулся Глеб и скинул шубу; под ней не было совершенно ничего.

Лавр возмутился:

– Ты что творишь? Коли шуба тебе столь мила, то забирай её вместе с мо́лодцем. И пиво своё. И никакого тебе мёду.

Ульян помялся, повздыхал, махнул рукой, и опять ушёл.