– Не каждый.

Я смотрела на Костера, не скрывая торжества. Я знала, я действительно знала. Мне никогда еще не удавалось увидеть картину столь четкую, столь полную.

– Тебя обманули, Костриков. Ты знаешь, почему ты не можешь увидеть ничего сам?

– Не дано. Мне просто не дано. – Костер посмотрел на меня со скрытой мольбой. Мои слова встревожили его.

– Тому, кто живет раздвоенной жизнью, хоть изредка, да мерещится что-то… Что-то оттуда. Не так явно, как мне, мое несчастье – особое, но – непременно мерещится. Министру Израиля мерещится, что он родился в Москве, инокине – что она родилась в Нью-Йорке, в белой эмиграции… Но если ты ни разу не ощутил сквозняка… Тебя там нет.

– Врёшь… – Он отчаянно встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. – Как это я, внук моего деда, могу там не быть?

– Не знаю. Может статься, вашей власти не стоило разрешать fausse couche. Может и по иной причине. С твоим дедом расправился Сталин. Он-то и вылез во власть, оттеснив и перебив прочих вас. А сейчас у власти и вовсе иные люди. В партии большевиков не устоялось наследственной передачи власти. Слишком уж часто вы расправляетесь друг с дружкой.

– Не верю! – Костер часто дышал. – Коба – ничтожество! Рядом с моим дедом – да он никто! Никто!

– Ничтожества иной раз довольно ловки, – усмехнулся Ник. Я не могла не восхититься тем, как он продолжал игру, правил которой не понимал.

Они смотрели друг на друга: два человека, не отражающихся в зеркале. Для одного отсутствие отражения было особым благословением свыше, для другого – крушением всех надежд.

– Нашему прекрасному городу дорого обошлись нелады Кобы с Кировым, – я продолжала говорить, все ярче и ярче расцвечивая картины того мира. – Это Москва – симфония сословий, но хребет Петербурга – дворянство. Этот хребет перебили – из-за твоего деда. Один большевик пристрелил другого – а в ответе оказались дворяне. За месяц, за зимний месяц высланы десятки тысяч человек… «Были бы еще целы колокола, слышен был бы похоронный звон. Эти высылки для большинства смерть. Высылаются дети, 75—летние старики и старухи. Ссылают в Тургай, Вилюйск, Атбаксар, Кокчетав, куда—то, где надо 150 верст ехать на верблюдах, где ездят на собаках91»… У города убили душу, Костриков. Но и тебе не обломилось ничего. Кажется, у Кирова была дочь? Я не знаю, что с ней сталось. Здесь ее, я так понимаю, увезли в Америку, но там… Не знаю. Всех, кто имел к Кирову отношение, Сталин уничтожал. Я вижу. Ты знаешь, что я вижу. Ты знаешь, что я не лгу.

– Я знаю, что ты – видишь… Но ты можешь и лгать, отчего нет? – Костеру было страшно, очень страшно. Он странно раскачивался на стуле, из стороны в сторону. – Ты видишь… Но тебе ничего не стоит меня обмануть… с чего я должен верить на слово – врагу?