Записывающее устройство работало.
Некоторое время мы с Ником ждали.
– Срочно сюда князь Андрея. Пусть немедля свяжется с Вашингтоном, – распорядился Ник.
Затем он поднялся и протянул мне руку.
Мы покинули покойницкую, даже не оборотившись на террориста.
– Во имя всего святого, Нелли, как ты подыграла этому безумию?
– Не спрашивай… Пожалуйста, не спрашивай. Я очень устала.
– Ты устала, дорогая, а наша темная ночь, между тем, еще длится. – Взгляд Ника был слишком внимательным, чтобы показаться добрым. – Но потом ты расскажешь мне все.
– Как скажешь. Как прикажешь.
Легкий озноб, охвативший меня почему-то после того, как мы вышли из зловещего помещения в тепло, не унимался еще долго.
Я куталась в белый халатик, словно он мог меня согреть.
Теперь мы сидели на танкетке перед другой дверью, тоже белой, этажом выше, куда нас провела одна из младших сестер. За нею находилась не операционная, а реанимационная палата.
Сил разговаривать не было. Допрос выжал из нас последние. Последние ли? Ничего, сколько понадобится еще, столько и достанет новых. Просто – надо немного помолчать. Надо, чтобы перестали стучать непослушные зубы.
Иногда наши руки находили друг друга, пальцы переплетались. Чьи были холодней?
С полчаса, или больше, как Синицын, уже не в стерильном, с особыми завязочками, халате для операций, а в простом, на пуговицах, с чем-то набитыми карманами, сказал нам, что наркоз отходит. Лицо его было озабоченным и хмурым. Или мне казалось, да и каким могло быть лицо врача, бодрствующего в ночь после операции?
Впрочем, после этого дверь больше не растворялась, никто не выходил.
– Ты замерзла? – тихо заговорил наконец Ник. – Я попрошу у сестер плед.
– Потом… Не хочу…
Мне казалось невыносимым с кем-то разговаривать, видеть еще одно лицо, принимать чужую заботу. А еще – еще я отчего-то боялась сейчас хоть на мгновение остаться одна. Ник понял это из моих сбивчивых слов.