Окончательно успокоившись, я наконец добрался до дома. Дмитрий Борисович, с нетерпением ждавший моего возвращения и увидевший моё сияющее лицо, тут же потащил меня в кабинет.

— Судя по твоему настроению, Пётр, всё прошло удачно⁈

— Можно сказать и так, — пожал я плечами. — Государь отругал меня на чём свет стоит и определил под домашний арест. Велено немедля отправляться в Юрьевское и сидеть там безвылазно под строгим присмотром. Нарушение приказа обещает более суровые последствия. Вкратце — вот и всё, Дмитрий Борисович.

— То есть как… домашний арест? Я не понимаю тебя, Пётр. Э-э-э… Рассказывай подробнее.

Внимательно выслушав мой рассказ, он надолго задумался.

— Слишком уж всё… просто, — протянул он наконец.

— А зачем всё усложнять, Дмитрий Борисович?

В этот момент в дверь постучали.

— Ваше сиятельство, вас спрашивает жандармский офицер.

В холле меня ожидал корнет в голубом мундире.

— Ваше сиятельство, вам предписано срочно явиться в управление Третьего отделения. Приказ его высокопревосходительства генерала Бенкендорфа.

— Свободны, корнет, — кивнул я. Машинально глянул на часы: седьмой час вечера. Пришлось собираться и ехать.

— Не ожидали, Пётр Алексеевич? Проходите, присаживайтесь, — Бенкендорф внимательно, почти пристально смотрел на меня. — Вижу, опала государя не сломила вас и не ввергла в уныние.

— Ну что вы, Александр Христофорович, — усмехнулся я. — Напугали ежа голой ж…ой.

Наступила минута — нет, две — полной тишины, пока он осмыслял услышанное. Затем кабинет огласил взрыв хохота, такого неожиданного и искреннего, что, казалось, содрогнулись даже строгие портреты на стенах.

— Пётр… Алексеевич… — Бенкендорф, давясь смехом и вытирая слезу, едва мог говорить. — Вы когда-нибудь… доведёте меня до сердечного удара… Довольно, граф. Причина вашего вызова такова, — начал Бенкендорф без предисловий, отчеканивая слова. — Его Императорское Величество крайне недоволен работой министра иностранных дел.

Он замолчал, давая мне осознать вес этой фразы. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Нессельроде начал карьеру ещё при покойном императоре. За долгую службу он стал не просто министром — он стал институцией. Он связан не только со многими высшими сановниками Петербурга, но и половиной европейских кабинетов. Для Европы он — «свой», удобный и предсказуемый партнёр. Резкое его смещение будет воспринято как враждебный демарш, последствия которой мы ещё долго будем расхлёбывать.

Бенкендорф говорил тихо, но его пронизывающий взгляд не отрывался от моего лица, выискивая малейшую тень сомнения или непонимания.

— Сегодняшняя ваша… публичная немилость, — он слегка подчеркнул слово, — проведена исключительно для него. Это первый ход. Государь намерен отстранять его постепенно, ослабляя почву под ногами.

— Вот в чём дело… — вырвалось у меня. В голове, будто вспышкой, озарилась вся схема предстоящей многоходовой операции. Стало ясно, государь решился на серьёзные перемены. Мои труды были не напрасны.

— Его Величество прекрасно осознаёт и ценит ваш вклад в продвижение восточного вопроса, — продолжал Бенкендорф, и в его голосе впервые прозвучали ноты почти что доброжелательные. — Но нынешняя ваша опала нужна не только для усыпления бдительности Карла Васильевича. Ваше стремительное возвышение и близость к трону… вызывают излишние опасения в определённых кругах. Государь решил вас поберечь. Он понимает, какую ценность вы для него представляете, и устраняет с доски лишнюю мишень.

Я глубоко вздохнул, пытаясь совладать с клубящейся внутри смесью обиды, облегчения и досады.

— Александр Христофорович, а нельзя ли было известить заранее? Чтобы я был… готов?

Шеф жандармов чуть заметно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на запоздалое сожаление.

— Нет, Пётр Алексеевич. В этом и был весь расчёт. Я, как и вы, до последнего момента пребывал в неведении. Только после происшествия на аудиенции государь посвятил меня в свои замыслы и поручил передать вам: спокойно отправляйтесь в своё имение. Переждите. И не появляйтесь в столице до нового повеления. Считайте это вынужденным отпуском на время… большой игры.

Он откинулся в кресле, и его фигура резко проявилась на фоне сумрачного окна. Разговор был окончен. Мне оставалось лишь поклониться и выйти — не опальным сановником, а временно выведенной с поля боя тайной фигурой в партии, которую вёл сам император.

Не сказать, чтобы душа ликовала — скорее, наступила глубокая, холодная тишина после долгой бури. Но чувство полного, почти физического удовлетворения наполнило меня до краёв. Сработало. Год кропотливой работы, собранные по крупицам досье, доклады государю о каждом просчёте, каждой упущенной выгоде — всё это наконец возымело действие. Император решился.

«Пожалуй, он прав насчёт моей „опалы“, — подумал я, глядя на скованную льдом Неву из окна кареты. — Лучше переждать этот шквал в тихой гавани, пока гром грянет над другими головами». С этим спокойным, даже отрешённым чувством я и вернулся домой.

Дмитрий Борисович, выслушав мой размеренный и сухой отчёт, пришёл в необычайное, почти юношеское возбуждение. Его скептицизм, та защитная броня, что выросла на нём за долгие годы в душных коридорах власти, дала трещину.

— Признаюсь тебе честно, Пётр, — сказал он, нервно прохаживаясь по кабинету, — я не верил. Не верил, что можно поколебать такую глыбу, вросшую в фундамент империи, как Нессельроде. Но ты… ты смог. Теперь уже мне становится страшно за тебя. И, прости, ты стал нагонять и на меня опасения.

Он остановился напротив, и в его глазах, привыкших к придворным маскам, читалась неподдельная тревога.

— Ты растешь не по дням, а по часам. И говорю это не как льстивый царедворец, а как старый гребец, который знает все подводные течения в мутных водах Высокой Порты. То, что ты провернул в Константинополе, — это уровень мастера. Но мастеров либо берут в союзники, либо… устраняют как слишком опасную угрозу. Будь начеку, Пётр. Не удивлюсь, если против тебя уже точат зубы, причём не только в Министерстве иностранных дел. Крайние меры для них — всего лишь продолжение политики иными средствами. Осмотрительность, Пётр. Тройная осмотрительность. Поезжай с Катей в Юрьевское.

— Пётр, что-то случилось? — встретила меня вопросом Катерина

— Нет, любимая, всё в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и тепло. — Совершенно неожиданно выпал целый месяц отпуска. Распорядись, чтобы завтра уложили вещи, а послезавтра — мы едем в Юрьевское. Подышим деревенским воздухом, навестим маму.

Я улыбнулся, но, кажется, не совсем убедительно.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь? — Она не отвела взгляда, и в её тихом голосе была та самая проницательность, перед которой я всегда был беззащитен.

— Остальное — служебная тайна, Катенька. — Я мягко взял её руку. — Но главная тайна в том, что я безумно соскучился. Надеюсь, её императорское высочество великая княгиня сможет на время обойтись без своей любимой фрейлины? Мужу её дан редкий шанс, и он намерен воспользоваться им сполна.

Чтобы оборвать её вопросы и рассеять собственный холод, всё ещё сидевший где-то внутри, я неожиданно крепко обнял её. Она слегка ахнула от неожиданности. И я поцеловал её — не как усталый сановник, вернувшийся со сложной аудиенции, а как пылкий юноша, для которого весь мир сузился до тепла любимого человека, до знакомого запаха духов и шёлка платья. В этом поцелуе была огромная, накопленная за месяцы разлуки, нежность.

Глава 19

Глава 19

Зимний дворец. Малый зал приёмов.

Воздух в золоченом зале, казалось, застыл, вопреки теплу, исходившему от каминов. Император Николай Павлович стоял у окна, прямой и неподвижный как монумент. Его спина, обращенная к залу, была красноречивее любых слов — это была стена холодного, невысказанного гнева.

Двери тихо открылись. В зал вошел Мехмед Саид-паша, чрезвычайный посланец султана. Его богатый, но не кричащий кафтан, спокойное лицо ученого и дипломата контрастировали с тяжелой атмосферой. Каждый его шаг по паркету отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Он остановился на почтительном расстоянии, совершил глубокий, почтительный поклон — не раболепный, но исполненный достоинства.

Император медленно обернулся. Его взгляд, ледяной и пронзительный, скользнул по посланцу, не выражая ни приветствия, ни гнева. Это был взгляд хозяина, ожидающего объяснений за вопиющую обиду.

— Ваше Императорское Величество, — начал Мехмед-паша, и его голос, низкий и ровный, заполнил пространство. — Повелитель правоверных, Его Величество Султан, шлет вам свои искренние заверения в дружбе и глубочайшее сожаление в связи с произошедшим непозволительным актом насилия у стен посольства вашей великой империи. Свет Османов омрачен этим позором.

Он не спешил, выбирая каждое слово с точностью ювелира.

— Виновные, — продолжил паша, — уже схвачены. Их ждет скорая и суровая кара по всей строгости наших законов. Их поступок — деяние отдельных безумцев, омраченных фанатизмом, чьи руки поднялись не по воле моего господина. Высокая Порта никогда не забудет обязанностей гостеприимства и защиты дипломатов.

Николай I молчал несколько томительных секунд, изучая лицо посланца. Затем он сделал один четкий шаг вперед.