— Что же, рациональное зерно присутствует. Хотя признаться для меня это дремучий лес. У меня не хватит цинизма и лицемерия копаться в этом….

— Поэтому я прочу вас в контрразведку, Алексей Дмитриевич. Поверьте это ваше настоящее призвание. Алексей Дмитриевич, попросите Долгова зайти ко мне.

— Слушаюсь.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. — Голос подполковника Долгова, как обычно, звучал чуть более официально, чем требовала обстановка. Этот крепкий, видавший виды офицер передо мной почему-то всегда робел — забавная и немного трогательная деталь.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — я позволил себе тёплую улыбку, чтобы разрядить обстановку. — Судя по вашему виду, жизнь налаживается?

— Благодарю, ваше сиятельство, всё… всё в порядке, — он, предсказуемо, смутился, коснувшись пальцами пуговиц мундира. — Разрешите доложить?

Я кивнул, откинувшись в кресле.

Долгов перешёл на сухой, официальный тон: работы в Гурово завершены, городское здание почти готово, укреплено… — Доклад был чёток и лаконичен. Затем последовала пауза, и он, почти виновато, извлёк из кармана деньги.

— Хотелось бы вернуть долг…

— Виктор Николаевич, — мягко, но твёрдо перебил я. — Это не долг. Это ваша премия. Лично от меня.

На его лице застыла смесь благодарности и неловкости. «Да, но…» — начал было он.

— Никаких «но», — мои слова прозвучали уже как приказ, хоть и без повышения тона. — Всё понятно?

— Так точно! — Он инстинктивно подскочил со стула.

— Успокойтесь, садитесь, — я жестом указал на кресло. — Теперь о главном. Как наш арестант?

— Все условия соблюдены, ваше сиятельство. Он содержится в комфорте, насколько это возможно. И ждёт встречи с вами с большим нетерпением. О его существовании, разумеется, никто не знает.

— Что ж, нехорошо держать человека в неведении. Пойдёмте. Пора встретиться с ним.

Дверь отворилась, и меня встретил не просто радостный, а почти ликующий Моисей.

— Ваше сиятельство! Наконец-то вы изволили почтить меня своим посещением! — в его голосе звучали и искренняя радость и упрёк.

Комната, где его содержали, была обставлена более чем достойно: добротная кровать, крепкий стол со стулом, прикроватная тумба. Тепло и сухо. О таком содержании многие арестанты могли лишь мечтать.

— Надеюсь, ты понимаешь, Моисей, что помимо тебя у меня есть множество неотложных дел, — сухо ответил я.

— Простите, ваше сиятельство, — он сразу смутился. — Просто я выполнил все ваши поручения и мне не терпится показать результаты.

Я молча кивнул, принимая это извинение.

— Что ж, хвастайся. Показывай, что сотворил.

— Прошу сюда, мастерская в соседней комнате.

Отпустив подполковника Долгова, мы прошли дальше. Большее помещение теперь и вправду походило на настоящую мастерскую. В одном углу было оборудовано место ювелира с тиснёным кожаным верстаком, в другом теснились несколько хитроумных станков. Полки ломились от материалов, инструментов и разного «барахла», как выразился сам Моисей. Для работы при тусклом свете были изготовленны специальные подсвечники с полированными жестяными рефлекторами, усиливавшими каждый лучик.

— Вот, извольте взглянуть, ваше сиятельство, — с гордостью фальшивомонетчика Моисей стал аккуратно раскладывать на столе банкноты. — Английские, французские, османские. Османы, видать, делают по французской методе.

Я взял купюры, склонился к свету, вглядываясь в водяные знаки и ощупывая бумагу.

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Отличит только специалист высочайшего класса. Главная трудность — с бумагой. Хорошей маловато. Вот, к примеру, — он протянул две ассигнации, — потрогайте. Эта — качественная подделка на правильной бумаге. А эта… бумага похуже, но тоже сойдёт.

Я провёл пальцами по купюрам. Признаться, заметной разницы не ощутил.

— Среди простого народа пустить можно, но в банке эту сразу вычислят, — пояснил Василий, тыча в «слабую» купюру. — А вот эту — не каждый специалист распознает. Ещё трудность со станками. Я их собрал, но материалы не ахти, портит много бумаги. С плавкой золота и серебра — тоже трудности, вентиляция слаба, духота. Прессую по одной монете, зато какие выходят! — Он с торжеством высыпал на стол горсть золотых и серебряных монет. — Эти от настоящих не отличить. Один в один. На моих даже чеканка чётче. Я, кстати, ваши образцы проверил — проба на многих не дотягивает до казённой нормы. Чуть-чуть, но ниже.

— В наших червонцах тоже такое встречается, — заметил я.

— Меньше, но есть, — согласился Василий. — А это — ваш заказ.

Он бережно выложил на стол ювелирный гарнитур: кольцо, браслет и серьги, выполненные в едином, изысканном стиле. Просто шедевр.

— Камни я не стал трогать. Нет хорошего гранильного станка.

— Где такой достать? — спросил я.

— Да не стоит овчинка выделки, ваше сиятельство, — махнул он рукой. — Станок громоздкий, шумный. Куда проще отдать камни на огранку доверенному человеку, а я потом вставлю.

— Хорошо, Моисей. Ты мои ожидания оправдал. Составь подробный список всего, что требуется. Распиши всё до мелочей.

— У меня уже всё готово, ваше сиятельство! — Моисей стремительно сбегал в жилую комнату и вернулся со стопкой исписанных листов. С горящими глазами он принялся подробно объяснять каждую позицию.

Глава 21

Глава 21

Кабинет посла Великобритании в Российской империи. Петербург.

Говард Мичтон стоял у окна, вглядываясь в хмурые воды Невы. В его рука держала свежую только что полученную депешу. Тишину нарушил скрип открывающейся двери.

В кабинет вошёл Майлок.

— Сэр, вы посылали за мной? Что-то серьёзное? — спросил он, усаживаясь в кресло и сразу отметив скованную спину начальника. — У вас крайне обеспокоенный вид.

Мичтон медленно повернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, было бледно и напряжено.

— Да, Майлок. Только что получил официальное извещение из Лондона и частное письмо от Хаммонда из Форин-офис. — Он сделал паузу. — Сэр Стратфорд де Редклифф скончался.

Майлок резко выпрямился, будто его ударили током.

— Скончался? Но каким образом? Вы можете… объяснить подробнее?

— Официально — «Внезапная болезнь, повлёкшая скоропостижную кончину». — Мичтон бросил депешу на стол. — Красивая, до безобразия, формулировка. Как будто речь о дряхлом приходском священнике, а не о Стратфорде. Не о человеке, который последнее десятилетие был подлинным властителем дум в Порте, держал в страхе султанов, направлял наших адмиралов и сводил с ума русского посланника.

— Вы… сомневаетесь в естественности причин, сэр? — голос Майлока стал тише и осторожнее.

Мичтон горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Сомневаюсь? Нет, Майлок. Я уверен. Это убийство. Готов поставить на это свой годовой оклад. И в Лондоне уверены — читай между строк у Хаммонда. «Печальная и крайне неудобная утрата в свете текущих попыток урегулирования восточного вопроса». Запомни это слово, Майлок: «неудобная».

— Но кто? Турки? Султан Абдул-Меджид его опасался, но устранять… Это же чудовищный риск, безумие!

— Османы? — Мичтон презрительно хмыкнул. — У них не хватило бы духа на такое, да и ума скрыть следы. Нет. Задай себе иной вопрос: кто больше всех выиграет от его исчезновения? Чей посол в Константинополе последние месяцы чувствовал себя загнанным в ловчую яму благодаря интригам нашего «Великого дипломата»?

Майлок побледнел.

— Граф… — он запнулся, подбирая нужную фамилию, но Мичтон не стал ждать.

— Или те, кто действует в их интересах, но без дипломатического иммунитета. Или даже… — Говард понизил голос до шепота, и Майлок невольно наклонился вперед, — или даже те в самом Константинополе, кто считает, что после недавней войны с египетским пашой пора идти на сближение с Петербургом, а не вести вечное противостояние, которое с таким жаром разжигал Стратфорд. У него были враги повсюду. В серале, в Диване, даже, черт побери, в нашем собственном консульстве. Он был живым символом непримиримой линии. А символы, мешающие «прогрессу», имеют обыкновение… ломаться.

— Что будут делать? Форин-офис потребует расследования? — в голосе Майлока прозвучала слабая надежда.

— О, непременно! — сарказм Мичтона был подобен лезвию бритвы. — Будет самый вежливый, самый тщательный запрос. Османское правительство представит нам два лечебных заключения, подкрепленных свидетельством какого-нибудь имама. И на том всё. Мы получим изящную бумагу, испещренную выражениями «глубочайших соболезнований». Расследовать всерьёз — значит обвинить. А обвинять — значит вскрывать гнойник, который все стороны сейчас отчаянно стремятся залечить. Миру нужен покой после недавних потрясений, Майлок. Даже если цена этому покою — жизнь, пожалуй, самого влиятельного нашего дипломата на Востоке.

— И мы просто… примем это? Как неизбежную дань правилам игры? — в голосе Майлока прорвалась горечь.

— Мы — будем смотреть и слушать. Убийство, даже самое искусное, оставляет следы не в официальных протоколах, а в придворном шепоте, в случайных откровениях за рюмкой горячительного. Что до официальной позиции… — Мичтон тяжко вздохнул, — мы выразим скорбь нации. Поднимем бокалы за «непоколебимого слугу Короны». И будем смотреть в глаза канцлеру Нессельроде на следующем приёме в Зимнем, пытаясь разглядеть в его учтивой, соболезнующей улыбке хоть тень истины.

— И вы думаете, разглядите? — скептически покачал головой Майлок.