— Слушаю. — отозвался Анвар.

— Треть оплаты — сейчас, как знак доверия. Остальное — по прибытии груза. Но ты даёшь слово, что если качество будет точно таким, как в этом образце, ты возьмёшь у меня хлопок и в следующем году. И тогда цена для тебя будет особой. Дружеской.

Анвар задумывается на мгновение, вращая в пальцах пушистый комочек хлопка. — Вы торгуете не просто товаром, Хафиз. Вы торгуете будущим.

Хафиз поднял пиалу. — А разве есть товар ценнее? Итак? Ты готов заключить сделку?

Анвар также поднимает пиалу. — Готов, но пусть наш договор скрепит не только слово, но и договор написанный на бумаге, в двух экземплярах. Честь — честью, деньги — деньгами. Это и есть настоящая надёжность.

Хафиз громко рассмеялся. — О, да ты старик в душе! Мне это по нраву! Завтра, после утренней молитвы, приходи ко мне домой. Договорились?

— Договорились, уважаемый Хафиз. Иншалла.

На следующий день Анвар, в сопровождении Матвея и Карима, прибыл в дом Хафиза ибн Али. Дом был добротным, но без вычурности, с ухоженным небольшим садом во внутреннем дворике. Хозяин принял гостей на прохладной открытой веранде, увитой виноградом.

После неторопливого чаепития с восточными сладостями, когда были высказаны все положенные любезности, разговор наконец коснулся дела. Хафиз, приготовившийся к долгой и изящной битве за цену, с достоинством назвал свою цифру и объём товара, готового к отгрузке.

Ответ Анвара ошеломил его. Молодой купец, лишь слегка уточнив детали о логистике и сроках, не стал торговаться. Он согласился на цену и, что было совсем уж неслыханно, заявил о готовности выкупить весь предложенный запас хлопка высшего качества.

— Но… Анвар, — Хафиз даже отставил свою пиалу, смотря на гостя как на человека, говорящего на незнакомом языке. — У тебя есть такие деньги? Кто так делает? Ты даже не попытался сбить цену!

Общая сумма сделки составила тридцать тысяч золотых лир. Цена, о которой многие купцы могли лишь мечтать за целый сезон.

— Неужели ты сможешь оплатить аванс? Десять тысяч сразу? — не мог успокоиться Хафиз, в чьём голосе прорывалось уже не только удивление, но и трепет перед такой безоглядной решительностью. — А если в следующем году я привезу караван в два раза больше… Ты купишь и его?

— Успокойтесь, уважаемый Хафиз, — Анвар говорил мягко, но его тон не оставлял сомнений. — Я не торговался потому, что хочу заинтересовать вас в сотрудничестве со мной. К тому же цена средняя, без обмана. Моё слово и мои обязательства — твёрды. Я выполню всё, что обещал. Позвольте мне беспокоиться о деньгах. Ваше дело — чтобы качество и сроки были безупречны. В этом наша общая выгода.

— О, будь спокоен, Анвар! — воскликнул Хафиз, его лицо озарилось смесью восторга и облегчения. — У нашей семьи свои лучшие поля в долине! Ты не пожалеешь — ты будешь благословлять этот день! Такой партнёр, как ты, дороже родного брата!

Окрылённый сделкой, Хафиз не отпускал гостей, пока те не разделили с ним праздничную трапезу. За обильным столом разговор потек свободнее. Анвар, придерживаясь легенды, кратко поведал о своих «корнях» и планах наладить прочные торговые пути. Он осторожно дал понять, что за ним стоят влиятельные компаньоны в России, чьи финансовые возможности весьма обширны, и что эта сделка — первый камень в фундаменте долгого и масштабного сотрудничества.

Затем, словно между делом, Анвар задал новый, неожиданный вопрос: — Скажите, Хафиз, а если бы мне понадобился хлопок другого сорта… Не такой тонкий и белый, но крепкий, с грубым, но очень прочным волокном. Его можно найти в больших объёмах и по иной, разумеется, цене?

Хафиз замер с куском лепёшки в руке, а затем его глаза загорелись новым, хищным блеском. Это открывало целую бездну новых перспектив. — Можно? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки делового азарта. — О, мой друг, для такого покупателя я найду всё, что ты попросишь! У меня есть люди, которые знают каждый стебель на окраинных полях! Ты говоришь о грубом, но крепком волокне? Оно не годится для тонких тканей, но для крепкой, недорогой лучше нет… Да это же золотая жила, которую все обходят! Рассказывай, что тебе нужно!

В воздухе, помимо аромата еды и сладостей, теперь витало нечто новое — дух грядущих, ещё более крупных сделок.

— Анвар, у меня к тебе просьба, — начал Хафиз.

— Я внимательно слушаю, — с лёгким наклоном головы ответил Анвар.

— Твой слуга одет как горец с Кавказа. Кто он?

— Он не совсем горец. Он из кавказских казаков. Отличные воины, потому я и взял их в охрану, — ответил Анвар, почуяв скрытую настороженность в голосе собеседника.

— Значит, она не ошиблась, — тихо вздохнул Хафиз. — Моя жена Ясмин — славянка. Я бесконечно ценю её. Она родила мне двух сыновей. Первая жена подарила мне двух дочерей и умерла от лихорадки. Я купил Ясмин в надежде, что она подарит мне наследника. И мои мечты сбылись. Теперь же она просит разрешения поговорить с твоим казаком. Кажется, она оттуда родом. Хочет узнать что-нибудь о своих. Я приобрёл её на невольничьем рынке. И с тобой тоже желает говорить — вы ведь оттуда?

— Почти оттуда, уважаемый Хафиз, — уклончиво кивнул Анвар.

— Вас проводят в комнату. Она скоро подойдёт.

Анвар и Матвей остались вдвоём в тишине прохладной комнаты, ожидая хозяйку.

Дверь открылась без стука. Вошла женщина в тёмном балахоне и глухом хиджабе, скрывавшем всё, кроме глаз — тёмных, живых, полных немого вопроса. За ней, опустив голову, следовала служанка.

— Здравствуйте, господа. Муж сказал, что вы русские. А судя по одежде, — её взгляд скользнул по форме Матвея, — вы из кавказских казаков?

— Да, госпожа, — ответил за обоих Анвар.

Женщина сделала шаг вперёд, и даже сквозь покрывало было видно, как напряглось её тело. — Меня зовут Милица Костич. Вернее, так меня звали пятнадцать лет назад. Я сербка. Мой муж, Никола Костич, поручик Елизаветградского гусарского полка, был направлен в один из формирующихся казачьих полков. По дороге к месту службы на наш обоз напал крупный отряд горцев. Муж погиб, защищая нас… А меня захватили. Со мной была дочь… Мария. Ей было три года.

Она замолчала, сжав пальцы так, что костяшки побелели.

— Горцы не захотели брать ребёнка. Бросили её в разбитой телеге. Я умоляла… умоляла их… — Голос её дрогнул и сорвался в шёпот. Она не замечала льющихся слёз, а память перенесла в тот роковой момент, когда её связанную увозили прочь, а в голове слышался зов плачущей дочки. — Один уже занёс над ней кинжал… Но старик остановил его. Сказал что-то… И они ушли.

Она выдохнула, будто сбросив тяжёлую ношу, и подняла на Анвара взгляд, в котором смешались отчаяние и последняя надежда.

— Всё это время я верю, что моя дочь жива. Вы… вы не слышали, чтобы кто-то взял трёхлетнюю девочку? Сербскую девочку?

Матвей задумался, перебирая в памяти лица и истории.

— Нет, госпожа. Не припоминаю. Я сам из станицы Семёновской, знаю всех. Такого случая не было. Может, Олесь знает? Он из Романовки, — Матвей вопросительно посмотрел на Анвара.

— Умоляю вас, господин Анвар, — голос Милицы дрогнул. — Встретить в Александрии кавказских казаков — это огромная удача. За все эти годы такое происходит впервые. Я упросила мужа дать мне эту возможность.

Анвар медленно кивнул.

— Карим! — позвал он. — Съезди домой, привези Олеся. Скажи, что я велел. Бери возчика. Немедленно.

Олесь примчался весь настороженный и напряжённый. Увидев Анвара и Матвея целыми и невредимыми, выдохнул и чуть расслабился.

— Звали, господин? — склонил голову.

— Олесь, госпожа Ясмин спрашивает…

Анвар коротко передал суть. Олесь нахмурился, задумавшись.

— Был, кажись, такой случай… Урядник Стрелков привёз из похода девочку. Возраст подходит. Я сам тогда пацаном был, подробностей не знаю.

В комнате повисла тишина, такая густая, что слышно было биение собственного сердца. Встрепенулась не только Милица — даже Анвар и Матвей замерли, не дыша.

— Ну, давай же, рассказывай! — поторопил его Анвар, видя, что у Милицы нет сил вымолвить слово.

— А что рассказывать-то? — развёл руками Олесь. — Удочерили, Марьяной нарекли. Говорили, полгода молчала, будто язык отнялся — видать, спужалась насмерть. Сказывали ещё, нашли в разбитой телеге, меж мёртвых тел… Еле дышала.

— Господи… Это она… Это точно она! — вырвалось у Милицы сдавленным шёпотом, больше похожим на стон. — Где она сейчас? Где⁈

— В Романовке живёт. Урядник потом погиб. Осталась тётка Галина одна с тремя дочками. Что ныне с ней — не ведаю. Я ж два года по чужим краям мотаюсь.

— Жива… Жива моя девочка… — Милица беззвучно зарыдала, слёзы текли по лицу, смывая годы отчаяния.

— Не плачьте, госпожа Ясмин, — мягко, но твёрдо сказал Анвар, пытаясь вернуть её в настоящее. — Вдруг это не она? Совпадения бывают.

— Не может такого быть! — Она резко встряхнула головой. — Сердце не обманывает. Оно болит и кричит — это она!

Милица решительным жестом сбросила покрывало, открыв бледное, исхудавшее лицо с огромными серыми глазами. Служанка ахнула, отшатнувшись.

— Похожа? — отчеканила Милица.

Олесь пристально всмотрелся, и его суровое лицо смягчилось.

— Похожа… Очень. Только глаза чёрные и характер у Марьяны — ого-го. Строптивая, на всю станицу знаменита. Как огнём обожжёт взглядом — так все парни пятятся.

— Это… В отца, — сквозь слёзы счастливо рассмеялась Милица, и на мгновение она снова выглядела молодой девушкой. Но радость тут же сменилась мукой. — Но я же не смогу её увидеть… Не смогу сказать, что мама жива, что всё это время любила её… Что же делать? — Она беспомощно обвела взглядом мужчин, ища спасения.