Он поднял глаза на Говарда. В этом взгляде не было ни дружбы, ни вражды. Лишь холодное, расчётливое понимание между двумя профессионалами, на мгновение обнаружившими общий интерес в толстой книге под названием «Политика».

— Полагаю, мы достигли полного взаимопонимания, дорогой граф, — сказал сэр Говард, поднимаясь с неспешным достоинством. — Будьте уверены, ваша… глубокая и взвешенная озабоченность… будет донесена до сведения соответствующих инстанций в Лондоне. И не исключено, что наши общие усилия смогут вернуть необходимую гармонию в тональность отношений между нашими странами.

— На это я и надеюсь, — ответил Нессельроде с лёгким, чисто ритуальным поклоном, провожая гостя к двери.

Когда массивная дверь закрылась, он не сразу вернулся к столу. Несколько секунд он стоял неподвижно, и на его невозмутимом лице появилось выражение глубокого, почти сладостного удовлетворения. Враги его врага, даже если эти враги — спесивые англичане, сегодня оказались полезными, хотя и временными, союзниками. Он медленно вернулся в кресло, и его мысли, холодные и просчитанные, приняли чёткие очертания: «Англичане всерьёз обеспокоены активностью графа Иванова-Васильева. Это беспокойство следует направить в нужное русло — использовать его как рычаг, чтобы ограничить влияние этого выскочки на императора и, что ещё важнее, на цесаревича. Да… Но необходимо с крайней осторожностью учитывать фактор Бенкендорфа. Вот кого следует опасаться по-настоящему. Император доверяет ему слепо. Александр Христофорович шутить над собой не позволит…»

Уголки его губ снова дрогнули в холодной усмешке. Игра была сложна, фигуры на доске — опасны, но он чувствовал вкус к ней. Единственное, что всегда увлекало его. А сложность предстоящей партии бодрила и щекотала нервы.

Утро графа Бенкендорфа началось с тревожной записки. Лаконичная докладная об инкогнито встрече английского посла с Нессельроде лежала перед ним. Ещё одно подтверждение серьёзности ситуации. Предполагаемая тема их разговора не сулила ничего хорошего.

Бенкендорф откинулся в кресле и погрузился в размышления. Он мысленно просчитывал ходы, оценивая не просто риски, а степень опасности.

Угроза жизни графа Иванова-Васильева перестала быть гипотетической. Нессельроде и его влиятельная партия — тайные и явные сторонники — не остановятся на полумерах. Их целью была полная политическая казнь, окончательное устранение. Или не только политическое… Этот холодный вывод заставил Бенкендорфа передёрнуть плечами.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Император Николай Павлович, откинувшись в кресле, быстро пробежал глазами по докладной, представленной Бенкендорфом. Лицо его, обычно непроницаемое, стало бледным от скрываемого гнева. Он отложил бумагу:

— Значит, он не успокоился… Превосходно.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Бенкендорф, стоя навытяжку у стола, лишь чуть склонил голову.

Мысли императора следовали одна за другой, жёсткие и ясные: — Так-так… Мой канцлер, граф Нессельроде, принимает английского посла с глазу на глаз. И именно сейчас, когда решается судьба графа Иванова-Васильева. Это не беседа — это союз. Карл Васильевич боится. Боится молодого, решительного и, что главное, эффективного человека, который одним своим существованием поколебал устои его отлаженного за десятилетия ведомства. Для дипломата, привыкшего лавировать между державами, как между рифами, такая прямая сила сродни варварству. И вот он уже ищет союзников, чтобы доказать британцам: Иванов — угроза не только мне, но и вам.

Англия… Вечный соперник. Вечный, навязчиво необходимый партнёр. Их посол не пошёл бы на такой риск без санкции Форин-офиса. Значит, мой канцлер представил им графа не просто как неудобного сановника, а как прямого врага их интересов. Наверняка намекнул на его «неуправляемость» и опасные амбиции. Предательство? Нет. Для Карла Васильевича это высшая дипломатия — пожертвовать пешкой ради сохранения игры. Вот только пешкой этой он счёл человека, верного лично мне.

Иванов-Васильев… Прямолинеен. Дерзок. Но проверен в деле. Его методы отвращают салонных дипломатов, но приносят реальные плоды. Он — мой молот там, где изящные инструменты Нессельроде уже гнутся. Убрать его — значит отсечь собственную сильную руку, показать, что я поддаюсь давлению извне и интригам внутри собственного двора. Это недопустимо.

Но и карать Нессельроде за самоуправство сейчас — значит рубить сук. Его связи, его язык, на котором он говорит с Европой, пока незаменимы. Нужно искать ему замену, но тихо, без лишнего шума… А пока — баланс.

Император резко поднялся и сделал несколько чётких шагов к камину.

— Давать волю гневу бессмысленно, — голос императора, обращённый уже к Бенкендорфу, был сух и деловит. — Нам нужно дать понять графу Нессельроде, что мы в курсе его светской беседы. Не гневом, а… холодным равнодушием. Пусть весь вечер ломает голову, сколько именно слов из той встречи легло на этот стол. Его собственная предусмотрительность будет для него лучшей уздой.

Он повернулся, и его взгляд, острый и пронзительный, упал на шефа жандармов.

— Граф Бенкендорф. Усильте незаметное наблюдение за английским посольством и за графом Нессельроде. Я хочу знать каждый его шаг.

На губах императора на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в глазах не было и тени тепла.

— Они забывают, Александр Христофорович, — тихо, но с железной интонацией произнёс государь, — что доска, на которой они играют — моя империя. Фигуры на ней двигаю только я.

Бенкендорф, понимающе склонив голову, тихо ответил:

— Слушаюсь, ваше императорское величество.

Приказ был отдан. Игра продолжалась.

Глава 28

Глава 28

Анвар собирался после завтрака навестить Хафиза ибн Али. Эта встреча имела большое значение. Карим навёл справки о ценах на хлопок и крупных торговцах. Из семи изветных ему он настаивал, что нужно начинать с Хафиза.

— Олесь, как там умирающий?

— Живой, вторую перевязку сделали. Пришёл в себя, жар почти спал. Слабый только. Похоже выживет.

— Новички как?

— Обживаются. — Ответил Олесь. — Никак собрался куда, хозяин?

— Пойдём договариваться с купцами. Со мной Матвей и Карим. Ты остаёшься за главного.

— Понял хозяин. — Легкий поклон.

Семён оговорил с бойцами, он хозяин, господин, они его слуги. Строго соблюдать связку господин — слуга. Новичков держать в строгости и начать обучать премудростям охранника.

По пути к рынку зашли к судье и оформили освобождение от рабства Кариму. Он счастливый преданно смотрел на хозяина уже как слуга, а не раб. На рынке Карим подвёл к небольшой лавке.

— Вот господин. Здесь торгует Хафиз.

Анвар решительно вошёл в помещение. После яркого солнца в первый момент он не видел ничего. Немного привыкнув он увидел сидящего на подушках пожилого мужчину лет пятидесяти, борода с проседью, в белой чалме, внимательно смотревшего на вошедшего Анвара.

— Ассалому алейкум, уважаемый Хафиз. Простите за визит без приглашения, но думаю он порадует вас.

— Уа-алейкум ассалам, проходи, присаживайся, будь гостем. Абу! Чай, живей! — Хафиз вопросительно смотрел на Анвара.

— Мне сказали, вы торгуете «белым золотом», уважаемый Хафиз? И ваш товар один из лучших. Я ищу не просто товар, я ищу надёжность. Прямоту в делах и твёрдость в слове. Слышал, что ваш хлопок — будто пух с крыльев ангела, а ваше слово крепче городских стен.

Смех Хафиза был мягкий, хриплый.

— Ох, молод ты ещё, чтобы знать, каков пух на ангельских крыльях. Но за похвалу спасибо. — Его взгляд стал пристальным и деловым. — Надёжность… Это слово дорогого стоит. На базаре полно людей, готовых продать тебе мешки с сорной травой, поклявшись на Коране, что это лучший китайский чай. Чем докажешь, что твоё намерение — долгая дорога, а не короткая нажива?

Анвар сделает небольшой глоток чая, не отводя глаз. — Паломник доказывает искренней молитвой, купец — кошельком и терпением. Я готов заплатить справедливую цену, но не цену простака. И готов ждать правильный урожай, но не ждать обмана у ворот караван-сарая. Мне нужно много хлопка. Постоянные поставки. Из года в год.

Хафиз кивнув, хлопнул в ладоши. На пороге появляется мальчик с образцами — небольшими кусками спрессованного хлопка сырца разного качества.

— «Из года в год»… Это слова мудрого человека. — Он взял в руки самый белый и пушистый образец. — Вот он, мой кормилец. С долин близ Худрада. Рука поливает его, словно дитя, а солнце ласкает, не обжигая. Волокно длинное, крепкое. — Хафиз передал образец Анвару. — Посмотри, пощупай.

Анвар внимательно осмотрел хлопок, помял между пальцами, поднёс к свету, вытягивая нить. — Хорош. Очень. Но можете ли вы уважаемый Хафиз доставить хлопок подобный образцу в оговоренный срок и определённом количестве. Какова страховка выполнения ваших обязательств.

— Лучшая страховка — это честное имя Хафиза ибн Али. За тридцать лет никто не может сказать, что Хафиз не выполнил своих обязательств. Моя честь купца, а её, прости за хвастовство, я ценю выше золота.

Анвар улыбнулся. — Такие слова приятно слышать. Цена?

Хафиз вздохнул, как человек, приступающий к самому сложному. — Цена… как погода: зависит от многих вещей. От урожая, от пути, от жадности сборщика налогов…. За партию, которую ты сможешь принять до конца сезона, я назову тебе цену, от которой не покраснеет ни твоя совесть, ни моя. Но есть условие.