— Я отказала.

— Странно. Мне сказывали, ты к нему не на шутку расположена.

— Расположена, папа. Но расположение — не повод рушить свою жизнь. Я здесь, а он — там. Всё просто.

Князь одобрительно кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Ты умница. Сама разберёшься. А теперь слушай хорошую новость: государь император даровал Константину прощение! Ему разрешено вернуться, и он уже хорунжий, награждён Анной четвёртой степени! Сотней командует!

Радость, вспыхнувшая в груди Констанции, была столь жгучей, что она не удержалась:

— Он скоро приедет?

— Увы, нет, — князь достал потёртый конверт. — Служба. Но он цел и не опозорил имя — слава Богу.

Констанция схватила письмо. Сначала она искала в строках знакомые шутки, любимые словечки, ту особую теплоту… Но не находила. Вместо них — чёткие, выверенные фразы, как строевой шаг. Легкая тревога шевельнулась под сердцем.

— Папа… Это его почерк, но как будто не он писал.

— Это он, Коста, — голос князя дрогнул. — Нашего мальчика больше нет, есть мужчина. Юношеский максимализм, открытость… Всё это выжигает первый же бой, когда сходишься с врагом грудь в грудь с клинком в руке. Доброту там прячешь глубоко, иначе не выстоять. Наш мальчик стал офицером. И это письмо — тому доказательство.

Князь надолго замолчал, погрузившись в тяжкие думы.

— Скажите, папа… Это правда, что граф Иванов-Васильев впал в немилость? — тихо, почти шёпотом спросила Констанция. — Говорят, государь страшно гневается на него за гибель нашей миссии в Порте. Отстранил от службы и содержит под строгим домашним арестом.

— С каких это пор ты, Коста, стала интересоваться дворцовыми немилостями? — с лёгким удивлением и настороженностью взглянул на неё князь.

— Об этом только и говорят в свете. Шепчутся, что граф позволил себе дерзить императору, бросил на стол государю рапорт об отставке…

— И как же судят об этом в твоём кругу? — спросил князь, и в его голосе прозвучал деловой, изучающий интерес.

— Большинство, разумеется, одобряют волю императора, — с лёгким вызовом ответила Констанция. — Считают, что он дал понять этому выскочке, кто он таков и каково его настоящее место.

Князь пристально смотрел на дочь и лицо его стало суровым.

— Мне кажется, дитя моё, тебе не следует поощрять такие разговоры в своём салоне. Более того, старайся вовсе обходить эти темы стороной. Констанция, такими вещами не шутят, это всегда заканчивается большими неприятностями. Прошу тебя, помни об этом. И пусть пример твоего брата послужит тебе уроком. Одно его неосмотрительное знакомство едва не сломало ему жизнь.

— Я поняла вас, папа, — тихо, но с заметным напряжением ответила Констанция.

— Запомни раз и навсегда, Констанция: графа Иванова-Васильева опалой не возьмёшь. Он — скала. Иметь его другом — благо, нажить врагом — погибель. Поверь мне, я многое повидал, уверен: государь его вернёт. Людей такого ума и такой силы воли в империи — единицы.

Но выслушай главное, — князь понизил голос до шёпота. — Сети Третьего отделения раскинуты повсюду. За милой улыбкой светского юноши может скрываться агент Бенкендорфа. А наш граф — вторая тень после самого шефа жандармов. Его истинная должность — тайна, его власть — призрак. Я боюсь его неизвестности. Коста, ради всего святого, держись от него в стороне. И продолжай хранить свою тайну: кто отец твоих детей — не должно стать известно никому. В этом сейчас твоё спокойствие и их безопасность.

— Папа, неужели всё так серьёзно? Вы не придаёте его фигуре слишком большого значения? — сомнение прозвучало в голосе Констанции.

Князь усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

— Значение? Коста, за три месяца в Константинополе он сделал больше, чем все наши дипломаты за предыдущие десять лет. Он вдохнул жизнь там, где мы уже поставили крест. Гибель миссии… Да, трагедия. Но это была ответная вспышка на его триумф. И именно поэтому его опала не укладывается ни в какую логику. Умные головы в Петербурге только разводят руки, пытаясь разгадать эту придворную шараду.

День спустя. Дом графа Васильева.

Князь Юсупов решил нанести визит вежливости графу Васильеву.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович! — приветствовал князь встающего ему навстречу графа.

— Рад видеть вас, князь. Прошу, располагайтесь, — граф указал на кресло у пылающего камина. — Февраль нынче свирепствует. Что вам предложить: вина или покрепче?

— Пожалуй, вина.

Граф, наполнив бокалы, спокойно устроился напротив, всем видом показывая, что готов выслушать. Князь, согрев руками бокал, осушил половину.

— Дмитрий Борисович, мой визит к вам связан с опалой вашего зятя. Поверьте, я помню вашу помощь, оказанную мне в самый тяжёлый момент для моего сына, и считаю своим долгом ответить тем же.

— Монаршая воля всегда неожиданна, — тихо отозвался граф, глядя на пламя. — Пётр со всем семейством уехал в Юрьевское. Дом опустел, и я остаюсь здесь наедине со сквернейшим расположением духа.

— Не говорите так, — мягко возразил Юсупов. — Времена меняются. Порой тучи сгущаются, чтобы пролиться освежающим дождём. Ваш зять… О его деяниях в Порте ходят легенды. Точнее, ходили бы, будь они более известны.

— Легенды, которые привели его под домашний арест, — с горькой усмешкой заметил граф. — Деяния, за которые государь отрешил его от службы. Странная награда за успех.

— Успех, перевернувший игровое поле, всегда выглядит угрозой для тех, кто расставлял фигуры по-старому. Гибель миссии — формальный повод. Причина, уверен, глубже. Его… эффективность испугала многих. В том числе, возможно, и тех, кто ведёт свою собственную игру.

Граф Васильев пристально посмотрел на Юсупова.

— Вы говорите опасные вещи, Борис Николаевич. Зачем?

— Потому что вижу несправедливость. Сила вашего зятя — редкий ресурс для Империи. Выбрасывать его на свалку истории — верх расточительности. Или… очень тонкий ход?

— Какой ход? — с показным равнодушием спросил граф.

— Проверка на прочность. Или создание видимости изгнания, чтобы отвести от него глаза настоящих врагов, пока он готовит следующий шаг. Я не знаю мыслей государя. Но знаю, что ваш зять сейчас — фигура крайне влиятельная, даже в своей опале.

— И что же вы предлагаете? — спросил граф, отставив бокал.

— Я предлагаю содействие. Официально я ничем не могу помочь. Но есть каналы, есть мнения, которые можно осторожно формировать. Письма «по знакомству», разговоры в Английском клубе, нужное слово, сказанное нужному человеку в нужную минуту… Всё это — тихая работа, которая иногда значит больше, чем громкий указ.

— И что требуется взамен? — граф откинулся в кресле. — Никто, даже вы, князь, не делает таких предложений просто из любви к справедливости.

Князь Юсупов наклонился вперёд, его взгляд стал твёрже.

— Требуется ваше и его доверие. Когда эта буря минует — а она минует, — я буду рад считать вашу семью своими искренними друзьями. В наше время настоящие союзы ценятся выше золота. Я предлагаю союз, основанный на взаимном доверии и, надеюсь, в будущем — на уважении. Что скажете, Дмитрий Борисович?

Граф молчал, его пальцы медленно выстукивали ритм по ручке кресла. Наконец, в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

— Благодарю вас за предложение, Борис Николаевич. И позвольте прояснить один момент: Пётр Алексеевич уезжал в Юрьевское в превосходном расположении духа. — Он сделал многозначительную паузу. — Вы сделали правильный выбор. За дружбу и уважение!

Граф поднял свой бокал. Они чокнулись. Взгляды их были полны полного понимания и не произнесённых вслух договорённостей.

Глава 25

Глава 25

Анвар Ислямов, молодой купец из киргизов кайсаков, отпрыск богатого рода прибыл в Александрию для налаживания торговли.

Его сопровождали два казака, личная охрана.

— Ну что братцы, давайте думать как дело налаживать, — сказал Анвар.

— Дело не простое, на пустом месте налаживать. Эт мы долго возиться будем. Ежели я правильно понял по весне корабль придёт за грузом?

— Всё верно, Олесь. А у нас ещё конь не валялся. — Вздохнул Анвар. — Нужно ещё пару человек и кого-то из местных купцов в помощники брать. Сами понимаете, чтобы надёжный был.

— Чего мудрить? — хрипловато вступил второй казак Матвей. — Прямо на невольничий рынок. Наши там наверняка есть. Выкупим кого подходящего, и дело богоугодное сделаем. Только… где бабами да ребятнёй торгуют, туда я не пойду. Не выношу того зрелища. Рука сама к кинжалу тянется.

— Мысль здравая, — кивнул Анвар. — Так и поступим. Смотрите в оба — ищем своих, лучше с казачьего порубежья. С ними и договориться легче, и надежнее будут.

Александрийский невольничий рынок не уступал размерами константинопольскому, но пестрел иными лицами. На площадях преобладали чернокожие рабы из глубины Африки, однако были и европейцы: греки, итальянцы, славяне. Анвар с казаками, не задерживаясь, направился к группе мужчин, мрачно сидевших в стороне. Их выгоревшие на солнце волосы и характерные черты лица не оставляли сомнений в происхождении.

— Эй, хозяин! — громко, привычным тоном человека, умеющего добиваться внимания, позвал Анвар. Одежда его была без кричащей роскоши, но тонкого сукна и добротного шелка; взгляд опытного торговца сразу оценил бы его состояние.

— Приветствую вас, уважаемый господин! Чего желаете? — к ним почти подбежал, семеня, худощавый египтянин в пестром, выцветшем халате. По цепкому, пронырливому взгляду было видно — не хозяин, старший приказчик, от которого многое зависит.