– Тебе девок мало? – кротко сопя, заметил командир.

Махновец только руками развел.

– Но я ж тебя понимаю – с горя не утопится, гроши с тебя требовать не станет, – безмятежно продолжал Шульга.

Журборез чуть развернулся в седле, чуть тряхнул правой рукой, хватаясь за нагайку.

– Та успокойся, я пожартував.

Журборез только плюнул. От дать бы ему той нагайкой по довбешке, може и поумнел бы. Може, та корова якраз командиру и моргала, вот он и забеспокоился.

– Нашо мне чужая любовница?

Шульга только зубами клацнул. А наш полосатый друг еще и отгавкаться может.

Кони ступали медленно, лениво отмахиваясь от мух, периодически угрызая особо вкусный цветок. Журборез поглядывал то влево, то вправо, жалея о том, что угрохал бинокль. Хороший был бинокль, немецкий, с обреста снял. Два года на шее тягал, а тут на ровном месте ляпнулся и стеклышкам – каюк. Хоть в Неметчину едь, да новый покупай. Слышал что–то бывший матрос, что и там анархисты завелись. Чего б им и там не взяться – немцы ж люди умные, вон какую оптику майстрячат. И домой убраться догадались. От бы и кадеты так сделали, до черта в пекло все убрались, вместе с большевиками.

Шульга смотрел поверх конской шеи, куда–то в степь. Но Журборез готов был спорить на последнюю гранату, что командир видит не степь и не кобчика в небе. Задумался он сильно. Думать – дело подходящее, и если ты командир, так даже и нужное, но в разведке надо замечать! А то будет, как с экипажем прогулочной яхточки «Мариуца» – капитан тоже задумался и сел на мель, да еще и днище пропорол. Пропало тогда у Журбореза увольнение, пришлось этих мечтателей, мать их так и растак, снимать с мели. Папенька у капитана богатенький был, купил сыночку игрушку, а мозги забыл. Но «Мариуца» – дело прошлое, а кого–то видать, прут себе верхами, трое или четверо, особо не прячутся. Свои или еще кто? Один из всадников подъехал чуть ближе, серая под ним чего–то испугалась, шарахнулась в сторону.

И, пока он успокаивал лошадь, Журборез разглядел тусклый желтый отблеск на плече.

Шульга переварил новость, глянул на неспешно едущих контриков, дернул плечом, скидывая винтовку в руки. Журборез отъехал подальше, спешился, задумчиво достал из кармана лимонку. Хоть бы на этот раз взорвалась. Трехлинейка привычно грохнула, один из белогвардейцев, который ехал на чалой, завалился назад. Всадник на серой пустил кобылу галопом, выхватывая из ножен шашку. Третий всадник вздыбил гнедого, но вылетел из седла сам. Гнедой, задрав хвост, понесся куда–то в сторону. Журборез матюкнулся, швырнул гранату – не офицерика, так хоть коня зацепит. А вот хрен. Проклятая машинерия попросту покатилась в ямку, за горбочек, и лежала неподвижно, бесполезным куском железа. Бывший матрос выдрал из кобуры наган, поспешно нажал на спусковой крючок. Шульга молча выстрелил второй раз. Кобыла истошно заверещала, завалилась на бок. Больно скотинке, аж жалко ее стало. Зато офицер выпрыгнуть из седла не успел. Журборез глянул на ласкающую его деликатную душу картину – два дохляка, чалая трогательно склоняется к хозяину, гнедой бегает шо наскипидаренный и натуральное свинство в двух шагах – агонирующая лошадь и под ней то ли тоже мертвый, то ли просто бессознательный всадник. Все–таки изверг у нас командир, чистой воды изверг. Пришлось патрон на бедную коняку тратить.