– Это ж повезло, что на их засаду Макогон выскочил, иначе мы б все там и легли.

Голодный плеснул себе самогонки в кружку, медленно выпил.

– Та вы себе идите, еще може и на поезд успеете. Но я б до вашего ведьмака и близко бы не подошел. Его ж свинец не берет, пули облетают.

Крысюк только фыркнул. Про Голодного тоже много всякой брехни ходит, так он же не перекидается в волка куцохвостого с пятницы на субботу.

Едет поезд, вагоны старые, стекла давно вышибли, обивка с лавок к растакой маме срезана, на полу лузга лежит да тараканы с мышами воюют. А народу в поезде – втрое больше, чем до первой войны с германцем было – кто в тамбур втиснулся, с узлом своим в три обхвата, а кто и на крыше вагонной развалился, ноги свесил, обзор загораживает. На крыше хорошо, кури, сколько хочешь, воздух опять же, посвежее будет. Спекулянтам хорошо – от красных ушли, в поезд пролезли, от грабителей откупились. И пассажирам хорошо – живые, да у их благородий жратва не по карточкам, да культурное общение, да в театре «Купеческую дочку» ставят, а не эту футуристически–революционную гадость.

Только чем ближе поезд к фронту белогвардейскому, тем Крысюк мрачнее. Да и у прогрессора оптимизма поубавилось, после висельника на станции, с табличкой «махновский бандит» на шее. Пора бы уже и расставаться с почти уютным купе, а то еще будут добровольцы документы проверять или мобилизуют, чего доброго. А после всех нынешних безобразий Паша к золотым погонам как–то не стремился.

Крысюк попросту пролез в тамбур и выскочил за станцией, вернее, грохнулся под откос. И ладно б сам, а то еще и не дал человеку огурец доесть, за рукав с собой сдернул.

План был такой – тихонько, по балкам, по ярам, не попадаясь на глаза

разным там личностям – добраться под драное–латанное черное знамя. Только вот из оружия – два нагана, и еще бритва опасная тупая. И из транспорта – только одиннадцатый номер, то есть ноги собственные, а сапоги–то каши просят, чуть не плачут. А продовольствия – только кусок огурца, шкурочка сала, и четвертушка паляницы. У прогрессора чесался язык задать Крысюку один простой вопрос. Но махновец шел куда–то вперед, будто трактор на поле, и шел быстро.

Уже и стемнело, уже и комары пищат, на потные шеи с удовольствием садятся, а не видно никакого жилья, и дымом если и тянет, так только от самокрутки, а едой ниоткуда не пахнет, а от шкурочки сала только воспоминание осталось, нежное и сладостное, как первая любовь.

Да не слышно свиста лихого, не фыркают кони гривастые, и темно ночью в степи. Попрятались повстанцы по хатам или в раю золотые галушки едят? И дождь себе пошел, недаром весь день парило. Переночевать бы под крышей, да в селе белые стоят, возле хаты – вишня, на вишне – висельник зубы скалит, дождь с него кровь смыл, у сарая еще двое лежат, не пожалела контра на них патронов. Хлопцы, чьи вы будете? Нет от мертвецов ответа. И упырем из страшной сказки скребется Крысюк в чье–то окно.