С улицы донесся взрыв ругани. Прогрессор глянул – ничего такого, Сташевский, стоит возле забора, какая–то женщина, и Кайданов. Что–то тут не то, Сташевский у нас отвергает плотские томления. Бывший студент проверил, легко ли выдергивается наган из кобуры, и похромал к спорщикам. Женщина оказалась Крысючкой. И Кайданов ее не лапал среди бела дня, а удерживал, не давая ей покалечить Сташевского. Что такого мог сделать безобидный, мирный, свихнувшийся на своих книжках оккультист?

Под ногами у спорщиков валялись какие–то карты. Лось поднял одну, подул на нее. А это не игральные. Ни масти, ни номинала на карте не было. Вместо нее была картинка – человек, несущий на спине гроб. На второй, полуразорванной, свернулась змея. На третьей красовался старик с фонарем и косой в руках.

– Это ты на Крысюка гадал?

Сташевский кивнул.

– Эти карты не лгут. Она может считать себя вдовой.

– А ты его хоронил? – Кайданов глядел сыто и брезгливо, жмурясь от солнца.

Сташевский поежился. Ленорман – она, конечно, провидица, но Кайданов – рядышком стоит.

– Молодой ты еще, дурной. Все гадания толкуются навыворот.

Сташевский поднял очередную карту, с изображением кота, забрал у прогрессора те три, которые он держал в руках, методично сложил в замызганный футлярчик, и гордо удалился.

Крысючка наконец–то высвободилась из объятий знакомого, презрительно хмыкнула, пошла в противоположную сторону.

– А ты откуда знаешь? – Кайданов совершенно не походил на человека, который разбирается в таких вещах. Он скорее смахивал на иллюстрацию к теории Ломброзо, про омерзительные человеческие качества анархистов.

– У меня была сестра. Ей все гадания, все – и на воске, и на бумаге, и на картах, – предвещали долгую счастливую жизнь, любящего мужа и троих детей. Она померла в тринадцать лет, скрючившись нечеловеческим образом.

Лось почесал в затылке. Да, как–то неудобно получилось, вчерашний пересказ премилой книжечки, от которой самого рассказчика всегда клонило в сон, кому–то мог напомнить неприятные моменты из жизни. А расспрашивать Кайданова на тему мертвых сестер как–то не хотелось.

По улице важно прошел Василенко со своим гнедым в поводу. Или продавать его ведет, или улучшать местных коней. Хоть бы потомки не унаследовали кусачести.

Вот и Палий выглянул, зевает смачно. Хорошо ему, наверное – лишь бы бой кровавый, а что от отряда почти что мокрое место осталось, так это в его неразвитый мозг не доходит.

Кайданов порылся по карманам, выудил оттуда свой кисет с невероятно вонючей махоркой, свернул самокрутку для правильного пищеварения. Прогрессор в упор не понимал, как это – курение не вредная привычка, а просто излишество.