Пожар полыхал на центральной площади поселка, горел большой жилой дом, рядом колыхалась толпа людей. Увидев машину, она с ревом качнулась вперед, посыпались удары рук по стеклу и капоту, и только когда высыпавшие из «уазика» десантники дали дружную очередь в воздух из пяти автоматов, толпа откатилась назад. Солдаты с помощью прикладов и тумаков начали все дальше отодвигать возбужденных людей, и лишь тогда Бахметьев, подчеркнуто не торопясь, вышел из машины и двинулся к пожарищу.

Лицо его неприятно опалило жаром, в воздухе остро пахло гарью, паленой шерстью, с треском, похожим на выстрелы, лопался от жара шифер. Откуда-то со стороны к нему кинулась простоволосая, бьющаяся в истерике старуха:

— Ой, сыночек, всех, всех сожгли! И сына, и дочку, и двоих внучат!..

— За что?

— Не знаю!

Бахметьев повернулся к толпе. По случаю церемонии передачи власти он был одет в штатский костюм, лицо его находилось в тени, зато он хорошо видел освещенные заревом, возбужденные лица погромщиков. Там были женщины, бородатые старики, совсем детские лица. Но как-то сразу ему бросились в глаза несколько мужчин, стоящих в первых рядах. Молодые, все с аккуратно подстрижеными усиками под Джохара Дудаева, они не бесновались, а наоборот, были предельно спокойны и даже веселы. От их фигур веяло силой и уверенностью в себе. В пяти шагах от толпы Бахметьева догнал адъютант.

— Товарищ генерал, десант на подходе.

— Два взвода пусть оцепят деревню, чтобы мышь не проскользнула. Взвод сюда, и подтянуть к рассвету весь батальон.

Отдав приказания, генерал упругим шагом подошел к толпе.

— Какие претензии?

В ответ полыхнул возмущенный рев голосов, толпа раздвинулась и Бахметьев увидел завернутое в простыню человеческое тело. Один из тех, кто был поближе, торопливо откинул простыню, и генерал увидел красивое юношеское лицо.

— Пьяный Иван задавил Ахмеда!

— Да, ехал на тракторе и задавил!

— Он отстреливался!

— Да, и ранил двоих!

Говорили в основном двое стариков, остальные возбужденно продолжали кричать что-то на жуткой смеси русско-украинских слов и родного татарского. Кто-то крикнул:

— Эй, Семашко, пусть твои русские убираются из нашей деревни!

Генерал молчал, потом достал из кармана портсигар, чиркнул зажигалкой. Когда свет ее высветил лицо приезжего чиновника, толпа невольно притихла. Перед ними предстал вовсе не добродушный и всегда растерянный добряк Семашко. Это квадратное лицо с навеки застывшим выражением упрямства и воли, эти глаза с вечным прищуром целящегося человека, жестокую линию рта с рваным шрамом в самом уголке губ они не раз и не два видели в репортажах с полей боев в Чечне и Средней Азии. Подбежавший адъютант доложил губернатору: