Прапорщики вышли из карцера минут через десять, мокрые от пота и злые.

— Завтра мы еще придем и спросим с тебя по полной программе! — в сердцах бросил внутрь камеры Симонов. — Закрой! — велел прапорщик Владимиру. — И никакой ему воды и пищи двое суток!

Когда снизу хлопнула входная дверь, Володька подскочил к столу, схватил графин, стакан и проскользнул в карцер. Морозов лежал на полу, свернувшись калачиком.

— Витька, Витька, — начал тормошить его Фомичев.

Постепенно тот пришел в себя, застонал. Володька приподнял его и поднес к губам стакан с водой. Виктор жадно, но с трудом выпил его, прохрипел:

— Еще!

На лице Мороза не было ни синяков, ни ссадин, но каждое движение доставляло ему боль.

— Все потроха отбили, — пожаловался он.

— Ну, а зачем же ты говорил, что сбежишь? Пообещал бы, что исправишься, а потом все равно дал бы деру! Вот дурак!

— Надоело мне врать и притворяться. Я хочу жить по-своему, понял, Вовка?

— Да понял я, понял!

Фомичев метнулся назад, достал из тумбочки свою пайку: кусок белого хлеба с маслом и полтора кусочка сахара.

— На, поешь!

— Не могу я, спасибо… тебе.

Судя по голосу, Мороз плакал, только в свете тусклой лампочки слез не было видно.

— На, я положу ее здесь, а ты потом поешь, хорошо? Я пойду, мне надо пойти дневальных проверить да поднять наряд на кухню.

Когда минут через сорок Фомичев вернулся и заглянул в камеру, Морозов лежал, свернувшись клубочком.

— Мороз, ты спишь? Витька?

Тот не ответил, и успокоенный Володя закрыл окошко.

"Пусть поспит, это для него сейчас лучше всего".