--Не вопрос.

 После совещания он вылетел за Соловьём, намереваясь по дороге ещё посмотреть -- как продвигаются дела у гномов. Нам, шоферам, всё равно -- спать или ехать, спать даже лучше.

 ...Акела прибыл в пещеру, где шло изготовление нового оружия, примерно к обеду следующего дня. Дорога прошла спокойно. Уже на подлёте он увидел крупного ворона, который явно пытался догнать ковёр. Когда самолёт стал сбавлять ход, обессилевшая птица с налёту бахнулась прямо перед ним. Отдышавшись, он хрипло каркнул: "Йа у Васьки, йа у Васьки".

 Поняв, что Финогеныч указывает, где его искать, кивнул головой и погладил птицу по жёстким перьям. Ворон хрипло каркнул и нырнул с ковра головой вниз.

 Дела у Корина шли, можно сказать, "на пять баллов". Увлекшись, старый мастер уже усовершенствовал предложенный ему механизм. Его приставка к токарному станку в мире Акелы была бы признана даже и не рацпредложением, а форменным изобретением. Впрочем, слава Богу, Мастер в подобных пошлостях не нуждался.

 --С электричеством его познакомить, что ли? -- подумалось ему, -- надо с Василичем посоветоваться. Тогда сможем устанавливать дистанционные заряды, людей своих побе­режём.

 Итогом работы дружного гномьего коллектива было двадцать три пушки и пятьдесят шесть ракет. Джура-хану придётся пересмотреть свои закоснелые взгляды на местную геополитику. Хмыкнув от этой ехидной мысли, он с уважением пожал руку Корину и отправился в родную Леоновку.

 ...Милёна встретила его радостно, но насмешливо.

 --Ну, вот, теперь почти все в сборе.

 --В каком смысле? -- спросил он, чмокая её в нос.

 --У Савельевны гость и Васька с Любавой там же.

 Выяснилось, что гость -- Финогеныч. Акела за всеми этими заботами и запамятовал сообщение ворона, не до того было. Когда Акела с Милёной, вежливо постучавшись, во­шли, все четверо степенно гоняли чаи с сибирскими шаньгами.

 Лешак преобразился, сидел за столом в длинной рубахе и лаптях. Со стороны он выглядел, как обычный дедок, что крепок ещё, несмотря, что в долгих годах. Степенно держа в руке блюдце, наливал в него цейлонский чай из большой фаянсовой кружки с изображением олимпийского Мишки. Затем шумно дул на него, откусывал кусок шаньги, делал внушительный глоток. Потом наливал снова, откусывал, отпивал чаю и снова доливал. Идиллия просто.

 Лицо его при этом выражало эдакую благость. Довольный взор его плавился, как сливочное масло на свежей шаньге. Лоб был покрыт бисеринками пота, хотя лохматая доха висела на крючке у двери. На табуретке у входа, где обычно находились вёдра с питьевой водой, стоял большой берестяной туес с мёдом. Так, это, без сомнения, гостинец из лесу. Видно было, что и суровая "старшуха" довольна гостем.