В IX, X и XI книжках Лондонскаго Трутня издатель расхвастался своею дружбою с великими современниками; пухлым слогом, в надутых выражениях рассказал он о знакомстве своем с покойным Наполеоном в 1813 году на аван-постах перед Бауценом. Покойный император, говорит он, объезжая передовые посты своей большой армии, прибыл на отводный караул, где я, будучи конным поручиком, командовал. Он соскочил с вороного, пламенного коня своего (который также покойник), быстро подошел ко мне, с четверть часа весьма ласково со мною разговаривал, расспрашивал о моей службе и, записав в свою памятную книжку мой полк, чин и фамилию, вскочил на храпящего коня – и полетел, как молния. На другой день произведен я был в капитаны. В Лейпцигском сражении превышающий в силах неприятель теснил наш авангард; неприятельская кавалерия двинулась противу нас; наш быстрый напор опрокинул тяжелых российских ратников. Преследуя бегущих, мне удалось двух из них свалить с коней. Покойный завоеватель Европы видел сие с возвышения, с которого наблюдал движения союзных войск; быстро подскакал он к моему полку на гнедом арабском жеребце (который теперь, вероятно, покойник) и, закричав: «вся надежда на вас – и надежда не плохая!», послал за мною покойного начальника главного штаба своего Бертье. Подъехав к покойному его величеству, я опустил саблю; покойник снял с покойника Дюрока крест почетного легиона – и привязал мне в петлицу. В это время вдали чернели неприятельские колонны – и лучи заходящего солнца отражались на блестящем оружии.

В IX, X и XI книжках Лондонскаго Трутня издатель расхвастался своею дружбою с великими современниками; пухлым слогом, в надутых выражениях рассказал он о знакомстве своем с покойным Наполеоном в 1813 году на аван-постах перед Бауценом. Покойный император, говорит он, объезжая передовые посты своей большой армии, прибыл на отводный караул, где я, будучи конным поручиком, командовал. Он соскочил с вороного, пламенного коня своего (который также покойник), быстро подошел ко мне, с четверть часа весьма ласково со мною разговаривал, расспрашивал о моей службе и, записав в свою памятную книжку мой полк, чин и фамилию, вскочил на храпящего коня – и полетел, как молния. На другой день произведен я был в капитаны. В Лейпцигском сражении превышающий в силах неприятель теснил наш авангард; неприятельская кавалерия двинулась противу нас; наш быстрый напор опрокинул тяжелых российских ратников. Преследуя бегущих, мне удалось двух из них свалить с коней. Покойный завоеватель Европы видел сие с возвышения, с которого наблюдал движения союзных войск; быстро подскакал он к моему полку на гнедом арабском жеребце (который теперь, вероятно, покойник) и, закричав: «вся надежда на вас – и надежда не плохая!», послал за мною покойного начальника главного штаба своего Бертье. Подъехав к покойному его величеству, я опустил саблю; покойник снял с покойника Дюрока крест почетного легиона – и привязал мне в петлицу. В это время вдали чернели неприятельские колонны – и лучи заходящего солнца отражались на блестящем оружии.