Ю. К.: Я тебе даю слово. Видимо, так, да. Примерно я тебе рассказываю. Потом я ему сказал: Что ты наделал? Он говорит: Что наделал? Я тебе книгу издал.

И. С.: Не только написал, но еще и издал

Ю. К.: Да, видишь, какая история. Ну, говорит, он крошить тебя будет страшно. Крошить тебя будет страшно.

И. С.: Это я знаю, потому что сравнивала рукопись с изданием.

Ю. К.: Говорит: Ты знаешь что, сопротивляйся, но в меру. Все-таки важно, чтобы была издана книга.

И. С.: И с этим я тоже согласна. Абсолютно правильно.

Ю. К.: Вот и все. Видишь. Вот так я и сделал. Я тебе рассказал просто так уже. Я увлекаюсь, Ирк.

И. С.: Юрий Осич, давайте сейчас вернемся ко времени между «Алым» и «Недопёском». Это время мне особенно интересно как период становления, когда уже ясно стало, что вы писатель, но еще впереди был «Недопёсок» — вершина уровня Казбека.

Ю. К.: Ну, может быть, так.

И. С.: Так вот, какие этапные моменты были после «Алого»? И, кстати, когда ваша семья поняла, что вы — писатель? Ю. К.: После «Алого» — «Чистый Дор»… Если говорить про мою семью — Боре-то всегда очень нравилось, маме тоже. Папа — постепенно, папа, я думаю, после «Куролесова» признал.

И. С.: То есть не признавал только папа?

Ю. К.: Не то чтобы не признавал, но, так сказать, относился к этому не столь серьезно. Ладно, думает, сегодня порисует, завтра попишет. Но после «Куролесова» он, кажется, понял, что я писатель. Более того, он уже стал болеть за меня как за писателя. Это другая вещь. Он, конечно, не ожидал, он, в сущности, не такой уж грамотный человек был, грубо говоря. Тут он вдруг понял, что родил все-таки нечто.

И. С.: «Чистый Дор» — это какой год? Как долго он писался?