Вообще Юра обладал замечательным свойством — уметь начать произведение. Начать и закончить — это очень важно и в литературе, и в кино. Мне всегда вспоминается его «Вася Куролесов» с началом: «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос». Очень по-ковалевски. Это его умение начать и первой фразой увлечь читателя в свой выдуманный мир — уникальное свойство его таланта, особенно в ранних произведениях, которые мне наиболее по сердцу. Все они как будто на одном дыхании написаны, хотя это был довольно большой отрезок времени. Краткость Коваля и емкость смысла даже в одном предложении очень хорошо сопрягались с анимацией. Не случайно мы так легко нашли общий язык в написании сценариев. Наша совместная работа шла легко, непринужденно, без мучений, он никогда не влезал в режиссерскую кухню и правильно делал. Не портя себе нервы, он полностью доверял партнеру, мы дополняли друг друга и привносили каждый свои придумки, чтобы трудоемкий процесс создания кино дальше шел легко и плавно.

Мы время от времени встречались с Юрой в его мастерской в старом московском дворике, в Серебряническом переулке. Юра вообще был очень московский прозаик. Особенно в таких вещах, как «Пять похищенных монахов» или в проникновенной песне о банях. Молодые читатели по его книгам смогут понять, какой была Москва еще совсем недавно… Помню комнаты мастерской на первом этаже со вздутыми половицами, где я познакомился с Витей Беловым, помню его скульптуру «Люди в шляпах», там я узнал ЛёвуЛебедева, других друзей Юры, реставраторов, художников — я вошел в круг его друзей-товарищей, круг очень мне близкий, понятный и нужный. Мы не были с ним закадычными друзьями, но товарищами и сотрудниками в самом хорошем смысле этого слова были.

Конечно, у него большой круг был знакомых среди писателей, но его тянуло к художникам. Юра, кажется, лучше себя чувствовал в кругу художников — живописцев, графиков, реставраторов, скульпторов. Отчасти потому, что Юра сам пробовал себя во многих жанрах, и потому, что занятия изобразительным искусством ему помогали в его писательском деле. А еще Юра имел способность впитывать в себя талантливое влияние друзей, не стеснялся этого и не кичился. Происходило замечательное накопление материала. Он вместил в себя и музыканта, и художника, и, конечно, писателя. Все это в нем бурлило, казалось, все так легко делалось, на самом деле, конечно, это было нелегко. При этом он был очень ранимый человек, и я бы еще сказал «непробивной» — он не пробивал себе дорогу в обывательском смысле слова.