Причем он даже и не жертвовал. Он просто пел:

Пел он замечательно и не навязывал мне ничего. Но когда он запел, я забыла, что у меня нет голоса, и стала ему подпевать. Дело было даже не в песне, а в отношениях между нашими героями, которые через эту песню выявлялись. Мы не песню пели, а как бы разговаривали, признавались друг другу в любви, не называя все своими именами. И это в фильме все сделал Юрочка, я тут совершенно ни при чем…

И вот мы всё собирались повидаться, и книжку он обещал, и подписать этот рисунок изумительный. Сделан этот рисунок был в мастерской Лемпорта-Сидура-Силиса. Коваль был человеком, который входил в их крут, а там уже были Левитанский, Слуцкий, Окуджава, все они были шестидесятники. И Юрочка там был, никогда не лидерствовал, а там вообще никто не лидерствовал. Они чем-то родня для меня, они родные по крови, по своему добру, по своей какой-то честности, открытости, по своей грусти… Иногда просыпаешься — ну ничего плохого, а почему-то такая грусть невероятная. Юрочка называл это «великой осенней печалью». Жаль, что мы больше не встречались — я бы прочла ему танку Исикавы Такубоку, чтоб снять с него эту печаль.

А может быть, через свою тоску он освежал чувства. Как всякий неординарный, необыкновенный, необычный, отдельный человек, он мог существовать так, как в этот момент диктовало ему его сердце, его душа.

Слуцкий был частым гостем этой мастерской, и почти в каждый его приход за столом пели его песню про лошадей. Как-то раз Слуцкого не было, а Левитанский читал пародии в стиле «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять». На Ахмадулину, на Евтушенко, Вознесенского и еще многих. И вдруг он прочел:

Ну и дальше, про охотника и так далее. Юра так захохотал! На него строго посмотрел Булат и сказал: «Прошу всех встать». Все обомлели, Юрка еще продолжает смеяться, а он говорит: «Это нужно слушать стоя. Ибо они фамильярностей не любят». И тут все стали хохотать.

В фильме у него была только пара эпизодов, но на съемках он присутствовал независимо от своего эпизода, с удовольствием погружаясь в новую стихию. Он сопереживал всему. И именно поэтому он был помощником и в случае с ребенком, и вообще. Он приезжал заранее, задолго и наблюдал, как тут что, чего. И, как всегда, как юный пионер, был готов немедленно помочь. Я и говорила ему тогда: «Ну, юный пионер, давай помогай, будь наготове».

Всю жизнь я завидовала людям, умеющим играть на фортепиано и водить машину. Потом я двадцать лет водила машину, а на фортепиано так и не научилась играть. Юрочка умел играть на фортепиано и еще много чего. Это мне напоминает анекдот, как Путин зашел на соревнования по женской гимнастике и случайно победил. Так вот у меня такое ощущение от Коваля. Он мог везде случайно победить, не настаивая на этом, потому что профессионализм у него сочетался с удивительной чуткостью, органикой и красотой души…