— Милая девушка, посидите часок, и я вас нарисую.
— Нет, — ответила она, — я уже стара для этого.
— Сколько же вам лет?
— Тридцать, — тихо, с грустью, ответила она.
— И только? Вы ведь очень молодо выглядите.
— Нет, нет, — шептала она, — не льстите мне.
В ее темно-серых глазах зажегся веселый и добрый огонек.
— Посидите для меня часок. Один только час, — пристал я к ней. — Я нарисую два портретика. Один для вас, другой для себя.
Тогда она согласилась. Улыбнулась и порозовела. Быстро поправила на голове в нежных цветочках шелковый платочек и мягко сказала:
— Приду в воскресенье, когда мотористкой не работаю.
Я ей дал свой адрес.
Утром в воскресенье она пришла. В ярко-малиновом платье, белых изящных туфлях. Волосы были тщательно и модно причесаны. И, как у «Олимпии», на левой стороне головы сиял красный цветок, похожий на гвоздику. Она села в кресло. Движения ее были мягкие и грациозные.
Фоном служила золотистая шторка. Писал я ее почти в профиль. И все время думал: «Передо мной прокопьевская Олимпия. Только в кресле». Был бы здесь гениальный Мане! Она бы его изумила и восхитила! Какой шедевр бы он создал!
* * *
Вспоминаю наш теплый, с налетом грусти, отъезд.
Зампред нас долго и сердечно благодарил.