В то время помимо всего этого он вкалывал в доме у маленькой горничной по имени Анжелина, в комнате которой он спал. У этой девицы была одна причуда – когда она не спала, то не позволяла приближаться к себе, но когда она думала, будто кажется, что она спит, то позволяла делать с собой все что угодно, так что Орест занимался с ней любовью каждую ночь, пока поза девицы, притворявшейся спящей, позволяла это, и даже несколько раз днем. Когда ее хозяйка уходила, она делала вид, будто засыпает, принимая самую удобную позу: она становилась на колени, головой к земле, а задницей кверху, так что Орест, при всем этом, всегда мог легко привести свой довод сзади в пизду[408].

Эта девица съехала с жилища и покинула коллеж, и он стал жить менее регулярно, не имея больше такой возможности, но не то чтобы совсем по-другому, продолжая все же, примерно в течение года, мастурбировать по разу, изредка по два каждый день. Таким образом, Орест выяснил, что, находясь в возрасте от одиннадцати до двадцати четырех лет, только и делал, что применял свое орудие, и пришел к выводу, что промахи, которые тем были совершены, происходили скорее от вялости и ослабленности, которые были вызваны очень длительной и непрерывной службой, сделавшей его как бы изношенным, нежели от природного строения. К последнему все-таки можно отнести кое-что: прежде всего, Орест имел весьма тонкую и слабую комплекцию, это что касается тела; кроме того, его темперамент, в котором имели равную силу желчность и меланхолия и благодаря которому он сначала очень живо мысленно постиг добро и зло пылкостью и активностью желчности, а затем холодность меланхолии успокоила ему кровь осознанием горя или стыда, которые он ощущал, если не достигал даже воображаемого оргазма, и которые заставляли его упускать обладание в настоящем из-за страха вообще его потерять. И этот дурной нрав испробовал свою власть не только над гениталиями, но и над всем остальным, ибо с Орестом довольно часто случалось, что, когда он очень хотел что-нибудь сказать, язык становился неподвижным, а память ему изменяла; если он желал пробежаться, ноги ослабевали и дрожали. Одним словом, когда он имел сильное желание сделать что-нибудь, именно тогда преуспевал меньше всего, и как раз тогда, когда больше всего боялся совершить ошибку, он падал наиболее быстро. Так что, чтобы исправить эту поспешность воображения, которому изменяют и не повинуются части тела, Орест был принужден во всех делах, которые он предпринимал, полностью разуверять себя в успехе, прежде чем начать, чтобы его сознание, устраняющее за раз все помехи, которые могут появиться в случае, если он не достигнет успеха в своем намерении, без каких-либо проблем убедило его в спокойствии.