Брак Люси Хатчинсон был счастливым, отношения между супругами отличала доверительность, общность духовной жизни. Как многие современники, Люси искала свой путь к вере и в 1646 г. присоединилась к баптистам, убедив мужа последовать ее примеру. После Реставрации Люси удалось своими хлопотами и мольбами (она даже написала письмо спикеру парламента) отсрочить заключение полковника. Когда его все же заключили в тюрьму, она пыталась добиться разрешения разделить с ним его камеру и каждый день приходила проведать мужа.

Наиболее знаменитое произведение Люси Хатчинсон – несомненно, жизнеописание ее мужа. Но сочинение миссис Хатчинсон не уникально. Она сама упоминает однотипные записки роялистки Маргарет Кавендиш. Известны и подобные воспоминания Анны Фэншо. Однако литературный талант Хатчинсон не ограничился только составлением жизнеописания. Люси была одной из ученейших женщин своего времени, владея кроме латыни и французского греческим и древнееврейским языками. Ее перу принадлежат переводы Лукреция и Вергилия, несколько религиозных трактатов, стихотворения и частично сохранившаяся автобиография.

Первый издатель записок (в 1806) был прямым потомком Джулиуса Хатчинсона, сына сводного брата полковника. В свод записей Люси Хатчинсон, найденный им в родовом поместье, входили: 1) жизнеописание полковника Хатчинсона, 2) дневник, 3) две книги на чисто религиозные сюжеты и 4) фрагмент автобиографии самой миссис Хатчинсон, отрывок из которого публикуется в антологии[415].

Жизнь Люси Хатчинсон, описанная ею самой

Жизнь Люси Хатчинсон, описанная ею самой

Я часто возвращаюсь к размышлениям о привилегии быть рожденной и воспитанной такими замечательными родителями, с великой благодарностью за эту милость и стыдом за то, что ничего больше не прибавила к ней. После того как моя мать родила троих сыновей, ей очень сильно хотелось иметь дочь, и, когда женщины при моем рождении сказали ей, что у нее девочка, она приняла меня с великой радостью; и так как у меня были более яркие цвет лица и внешность, чем обычно у столь маленьких детей, то няньки вообразили, что я не выживу, а моя мать возлюбила меня еще нежнее и больше старалась нянчить меня сама. Как только меня отняли от груди, взяли француженку ухаживать за мной, и меня научили говорить и по-французски, и по-английски. Моя мать, пока носила меня под сердцем, видела сон, что она гуляет в саду с моим отцом и что звезда спустилась в ее руку, и с другими подробностями, которые я, хотя и слышала часто, не потрудилась точно запомнить; только мой отец сказал ей, будто ее сон означает, что у нее будет дочь необыкновенного положения; что, подобно другим таким пустым предсказаниям, привело так же далеко, как и само его исполнение, ибо мои мать и отец, вообразив тогда меня красивой и более обыкновенного понятливой, приложили все свои усилия и не жалели никаких средств, чтобы улучшить мое образование, которое обеспечило мне восхищение тех, кто льстил моим родителям. К четырем годам я читала по-английски в совершенстве и имела прекрасную память – меня носили на проповеди, я же, хотя и очень маленькая, могла запомнить и повторить их с точностью; и, обласканную, любовь к хвалам подстегивала меня и заставляла слушать более внимательно[416]. Когда мне было около семи лет, насколько я помню, в одно время у меня было восемь учителей по разным предметам, языкам, музыке, танцу, письму и рукоделию[417], но мой гений полностью сторонился всего, кроме чтения книг, к которым я стремилась столь горячо, что моя мать, полагая, что это вредит моему здоровью, умеряла меня; но это скорее только подзадоривало меня, чем сдерживало, и каждую минуту, которую я могла урвать от игр, я посвящала любой книге, которую находила, когда мои собственные были заперты от меня под замок. После обеда и ужина у меня был еще час, разрешенный для игр, и тогда я украдкой забиралась в тот или иной уголок, чтобы почитать. Мой отец хотел, чтобы я учила латынь[418], и, хотя капеллан моего отца, мой наставник, был жалким тупицей, я была так способна, что превзошла братьев, которые учились в школе. Мои братья, обладавшие изрядным умом, стремились превзойти тот успех, которого я достигла в учении, что весьма радовало моего отца, хотя моя мать была бы более довольна, если бы я не настолько полно отдавалась ему и не забывала из-за этого другие искусства; что касается музыки и танца, я преуспела в этом весьма слабо и никогда не прикасалась к лютне или харпсикордам [род клавесина. – П. Л.], если только мои учителя не занимались со мной, что касается иголки, я абсолютно ее ненавидела; я презирала игру в компании других детей, и, когда меня заставляли развлекать тех, кто приходил ко мне в гости, я утомляла их более строгими замечаниями, чем их матери, и рвала их кукол на куски, и держала детей в таком почтении, что они были рады, когда я резвилась в более взрослой компании, для которой я больше подходила; и, живя в доме, где было много людей острого ума и очень полезные серьезные разговоры, частые за столом моего отца и в гостиной моей матери, я была очень внимательна ко всему и схватывала вещи, которые потом произносила к великому восхищению многих, которые принимали мою память и подражание за проявление ума. Господу было угодно, чтобы посредством добрых наставлений моей матери и проповедей, на которые она меня водила, я была убеждена, что знание Господа является высшим учением, и соответственно предавалась ему и практике того, чему меня учили: моей привычкой было помногу наставлять служанок моей матери и переводить их досужие разговоры на достойные предметы; но я думала, что, после того как сделала это в Господний день [воскресенье] и каждый день выполняла положенные задания читать и молиться, я могла свободно заниматься чем угодно, если только это не было грехом. Ибо в то время я не считала пустым занятием разговор, не являющийся очевидно недобродетельным, я не считала грехом учить или слушать забавные песенки или любовные сонеты и стихи[419], и сотню вещей подобного рода, в чем я была столь способна, что стала поверенной во всех любовных делах, устраивавшихся в среде молодых женщин, прислуживавших матери, и среди них не было ни одной, что не имела бы много любовников и сколько-нибудь особенных друзей, любимых более других. <…>