Это заставило пожилую леди Стафорд, мать моей сестры Бойл (хитрую старую даму, которая сама была слишком долго весьма сведущей в амурных делах), начать делать правдивые выводы, полностью поверив в то, что ее дочь была великой актрисой в этом деле. Полагая, что ее потакательство нам поссорит ее с моим отцом, она, имея над ним некоторую власть (чтобы предотвратить те неприятности, которые бы свалились на ее дочь), решила ознакомить его с посещениями меня во время моей болезни мистером Ричем и с тем, что он продолжал делать это в «Савое», куда я была, по приказу моего отца, переселена после моего выздоровления и где я была освобождена от каких-либо визитов по причине возобновления болезни. После этого она с большой яростью разбранила дочь и пригрозила ей, что сообщит обо всем моему отцу, что она, с большим пылом и страстью, сделала тем же вечером, чтобы удержать меня, как она сказала, от причинения себе непоправимого вреда. Сейчас же моя сестра рассказала о решении своей матери мне и мистеру Ричу и, когда она осталась с мистером Ричем наедине, сказала ему, что, если он сегодня вечером не убедит меня открыть ему мое чувство и дать ему некоторые заверения в моем решении, я точно на следующий день буду ограждена от дальнейших разговоров с ним, и таким образом он окончательно потеряет меня. Эта беседа вселила в него решение сделать то, что она советовала ему; и этим вечером, когда я была больна и лежала в своей постели, сестра предоставила ему возможность остаться наедине со мной, заботясь о том, чтобы никто не помешал нам. Стоя на коленях рядом с моей кроватью, он проговорил со мной два часа, в течение которых он настолько прекрасно выразил свое чувство (ему было приятно выразить это мне) и свой страх быть удаленным от меня по приказу моего отца, а также, вместе с многочисленными обещаниями, которые только можно было дать, он поклялся постараться примирить меня при помощи своей любви (которую он по-прежнему испытывал ко мне) со скромностью его состояния, если я соглашусь стать его женой. И хотя, я могу сказать правду, когда он опустился на колени рядом со мной, я была далека от решения признаться ему в том, что я чувствовала к нему, однако его речь была настолько убедительной, что я согласилась предоставить ему, как он хотел, позволение его отцу сослаться на меня в разговоре и пообещала ему признать все, что скажет его отец.

На этом мы и расстались этим вечером, после того как я открылась ему, и, если бы я не сделала это в тот вечер, я была бы разлучена с ним моим отцом или удержана от этого по крайней мере на долгое время. Ибо наутро мой отец, после того что ему рассказала накануне вечером миледи Стафорд, пришел ко мне рано очень хмурый и раздраженный, приказав мне отправиться (я еще раньше просила его об этом) в мое поместье, в небольшой дом около Хемтон Корта[427], которым тогда владела миссис Катерина Кайлегрю, сестра моей невестки Бойл; он сказал мне, что знает о том, что меня посещал молодой человек, приказав не встречаться с ним там, куда я тогда направлялась. Он сказал об этом, не называя имя мистера Рича, чему я была очень рада; и спустя какое-то время после этого мой отец оставил меня с этим его нелюбезным видом (и, как я думала, жестоким приказом). Вскоре я была перевезена моим братом Брогхилем в его экипаже в очень маленький домик в Хемтоне, который в то время был для меня более мил, чем любой другой более роскошный и большой дом, потому что он удалял меня на определенное расстояние от моего отца, что было, как я полагала, наилучшим для меня, пока его гнев, как я надеялась, немного не утихнет. В тот самый день, когда я переехала за город, милорд Горинг, впоследствии граф Норич, стал первым человеком, который должен был сделать моему отцу предложение о браке и ознакомить его с моим уважением к мистеру Ричу; он был избран для этой миссии милордом Уориком и милордом Горингом и одобрен мною, потому что его сын был женат на одной из моих сестер, в результате чего он стал очень дружен с моим отцом, на которого он имел более чем обычное влияние; но, хотя он сделал все очень хорошо, мой отец настолько тяжело это перенес, что плакал, и не было способа заставить его успокоиться.