Дома с самого начала нашего пребывания в Вертхайме мать была моей постоянной учительницей: помимо того, что она отправила меня в низший класс латинской школы, дома она занималась со мной чтением Библии и Псалтири.

Но радость, которую она находила во мне, часто обращалась в сердечные страдания, ибо случилось так, что моим злейшим врагом был более взрослый наглый малый. Однажды, когда мне было 7 лет и я летом ближе к вечеру сидел перед входной дверью рядом с моей матерью, он, потихоньку подкравшись к нам, швырнул в меня огромную и толстую чурку, которой разворотил угол стены, так что от него отлетели целые куски и осколки. И если бы добрый ангел не отвел этот смертоносный бросок, он бы наверняка размозжил мне голову. А тот малый в конце концов бежал к папистам и стал бюргером в Бишофсхайме на Таубере.

Кроме этого, на восьмом году своей жизни я получил более опасный удар от одного любящего забавы стражника при городских воротах Майна, где несколько мальчишек, среди которых был и я, играли в снежки. Он стал бегать вместе с нами, но по неосторожности задел меня острой стороной оружия в подвздошную кость, прямо ножом по мягкому бедру, и перерезал нерв с многочисленными маленькими артериями, так что я почти весь залитый кровью упал в обморок и два горожанина должны были принести меня от ворот домой. Знаменитый городской цирюльник, называемый Валентином, потратил на меня много усилий, пока наконец не поставил меня на ноги через 4 месяца, ведь я снова постепенно должен был учиться ходить.

Когда мне было 10 лет, я по неосторожности упал с сарая в очень глубокое место в Таубере, меня искали с нескольких лодок, но напрасно, и в городе уже поднялся крик, что я утонул. Но Господь чудесно помог мне, ибо я тем временем (как это произошло, ведомо только Богу, а я не знаю) выбрался на берег далеко вниз по течению на месте впадения Таубера в Майн и, сидя под липой, сушил свое платье.

Но самое опасное происшествие случилось со мной в одну осень, когда мне было 11 лет. Я был тогда в доме моего двоюродного дяди, бургомистра, и хотел подняться рано утром, чтобы отправиться под присмотром сборщиков винограда в Вайнберг. Я в потемках подошел к винтовой лестнице не с той стороны и, ступив не туда, неожиданно упал вниз головой вперед и расшиб правый висок, так что кожа на лбу разошлась в длину на один палец. Меня подняли замертво, и мой дядя сразу же послал за хирургом и человеком, сведущим в ранах, которые единодушно признали, что я не выживу, и я, полумертвый, вновь попал в руки упомянутого Валентина. Мне вправили голову, разорванную кожу стянули над раной многочисленными швами, наложили пластырь, и вот, невзирая на саму хирургию и предположения людей, Бог помог мне, и я через восемь недель был снова на ногах. И поскольку моя мать тогда уже долгое время находилась в Эрбахе, где получала вспомоществование, ей по понятным причинам дали знать об этом случае со всеми возможными предосторожностями.