Я припоминаю, что мы учились пению не только в школе у тогдашнего кантора, высокочтимого Пауля Хабихорста, но также отец и наш педагог, которого, впрочем, обычно называли учеником, учили нас к Рождеству играть несколько рождественских песенок. Когда мы выучивали их, мы должны были вечером в сочельник играть их перед высокочтимым лейтенантом Мюзингом и высокочтимым Кристофом Баумгартеном так хорошо, как только могли. Они одаривали нас за это несколькими рейхсталерами, как будто мы совершили что-то особенное, и, радостно возвращаясь домой, мы показывали деньги отцу, прося его взять деньги на сохранение. Отец же заранее договаривался об этом со своими добрыми друзьями и тайно возвращал им деньги назад. Это показывает, что он стремился вести нас к добродетели не только принуждением и наказаниями, но также любовью и подарками и не упускал случая, чтобы научить своих детей чему-либо хорошему. Его пример показывает нам также, что он был при этом чужд скупости и несправедливости. Он имел обыкновение говорить: «Я предпочел бы, чтобы меня обманул другой, чем я обманул его».

Когда солдаты предлагали ему купить у них по малой цене то, что они украли у других из скота, платья или другого подобного инвентаря, он отклонял сделку, ибо, как он повторял, не может пойти на пользу подобное неправедное и политое слезами добро. Не было бы скупщиков – не было бы и воров. Если бы никто не покупал краденого, тогда солдаты бы оставляли беднякам их имущество.

Можно было бы поставить теперь под сомнение, соответствует ли истине все то, что я рассказал о моем отце. Могут сказать, что из детской любви я слишком превозношу в похвалах моего отца. Однако я с чистой совестью могу сказать: все, что я написал, правда, хотя мне было только одиннадцать с половиной лет, когда умер мой отец.

Учеба в Брауншвейге

После того как умер мой отец, моя мать выхлопотала для меня и моего брата Франца пропуск в Брауншвейг у генерала Кенигсмарка. Там мы должны были поступить в школу на полный пансион у моего дяди Вернера Куно, тогдашнего ректора школы при соборе св. Эгидия. Это было в 1641 г., когда мне было 12 лет. Через год мать забрала нас назад и объявила нам, что из-за убытков, нанесенных войной, она не может более платить за каждого из нас пансион в 20 рейхсталеров, не говоря уже об остальных расходах на платья, книги и карманные деньги. В будущем она может оплатить учебу только одному из нас, второй же должен будет избрать себе другое занятие. Поэтому Франц решил остаться дома и по примеру отца стать купцом. Мать снова поехала со мной в Брауншвейг, чтобы там заплатить 20 талеров, которые мы задолжали, и переговорить с высокочтимым ректором о том, как можно было бы мне помочь. Он обязался взять меня в оркестр и церковный хор и предоставить мне пристанище, чтобы я мог иметь необходимые деньги для пропитания и обучения. Мать же должна была в меру своих возможностей присылать мне остальное. Верный своему обещанию, господин ректор нашел мне кров и пропитание у цирюльника Беренда Браунаренда, в доме которого я, едва достигнув 13 лет от роду, должен был начать ухаживать за его детьми. Двух его сыновей и дочь мне предстояло познакомить с основами наук. То, что я вытерпел у него и в целом в Брауншвейге, я лучше обойду молчанием.