По прошествии четырех лет я размыслил о положении, в котором я находился, и захотел освободиться, ибо я полагал, что я уже достаточно силен, чтобы заниматься каким-либо ремеслом. К тому же самым худшим было то, что мы часто ничего не ели по три-четыре дня. Это легко можно представить себе во время войны, в которой враг по большей части бывает победителем, а земледелец часто не может обрабатывать свое поле в течение восьми лет. Случилось так, что наш полк пришел в Мальш под Вислохом, в трех часах езды от Шпейера. Сам я был расквартирован у одного мельника, у которого я впервые за два месяца сытно поел. Мы остались стоять в упомянутой деревне Мальш 8 дней. [Оберакеру было тогда около 11 лет. – Примеч. пер.].

Все еще руководимый желанием освободиться, я решил просить мельника взять меня к себе учеником только за кров и стол, так как у меня-де есть охота к мельничному делу. Только через два дня, после того как он переговорил с женой, я получил от него следующий ответ: если я обещаю быть прилежным и старательно буду выполнять его приказы, а также сначала освобожусь с военной службы, тогда он согласен будет принять меня. Обрадованный этим ответом, я радостно начал готовиться к освобождению. Я придумал следующий план: когда придет приказ трогаться с места на следующий день, я тут же улизну и дам тягу. Об этом, однако, ничего не должен был знать мельник. Прошло более трех недель, почти месяц, когда вдруг неожиданно пришел приказ отправляться на следующий день в пять часов утра. Мое убежище, которое было тайной для всех людей и которое я в течение всего этого времени хорошо оборудовал, теперь должно было быть проверено. После полуночи, около половины третьего утра, я заполз в выбранное мною убежище. Прошло почти полтора часа, как я там спрятался, когда пришел посланец и сообщил, что я должен тотчас же идти к капитану.

Мельник, который знал о моем исчезновении так же мало, как и посланец, указал посланцу комнату, где я имел обыкновение спать во время нашего пребывания в деревне. Он прокричал: «Оберакер!» два, три раза – нет ответа. Мельник, который слышал эти крики, сказал ему, чтобы тот пошел в комнату, чтобы проверить кровать, так как возможно, я очень крепко сплю или заболел. Посланец проделал это, но также безуспешно. После долгих призывов он вернулся к своему господину, капитану, и сказал, что я, должно быть, у кого-нибудь из моих друзей. Капитан был удовлетворен, я же не знал, что он от меня хотел.

Наконец, была уже половина пятого. Барабанщик стал бить в барабан, созывая всех. Они собирались в доме тамошнего старосты. Стали спрашивать, где же музыкант Оберакер. Они подождали еще немного, но безуспешно. Тогда они пришли к мысли, что я, должно быть, дезертировал. Тут же были приняты меры, чтобы найти меня где бы то ни было, и они пришли на мою квартиру, на мельницу. Они обшарили все, наконец, и, так как они меня не нашли, они набросились на моего хозяина, мельника, обвинив его в том, что он знает, где я, и должен немедленно меня выдать. Мельник, для которого мое бегство и мое убежище были такой же тайной, как и для них, сказал в ответ, что он не дал ни малейшего повода подозревать себя в этом. Однако они не отставали и, шаря повсюду, говорили, что он знает, где я. Мой хозяин был сыт несправедливыми упреками, ибо он был убежден в своей невиновности, и разразился против них ругательствами, так что дело быстро дошло бы до настоящей ссоры, если бы начальник не водворил перемирие между обеими сторонами. Все это я слышал собственными ушами, а также то, как они говорили, ища меня: «Когда мы найдем его, вздернем на первом же дереве». Моя семья легко может представить себе, каково мне было, когда часто они оказывались от меня на расстоянии меньше одного шага. На мое счастье, за интенсивными поисками время уже близилось к одиннадцати часам пополудни, так что им было невозможно искать далее из-за опасности быть захваченными врасплох врагом, ибо за день до этого перемирие вновь было расторгнуто. В половине двенадцатого они ушли.