Майданек поразил своей обыденностью, упорядочностью, привычной индустриализацией. Это была индустриализация убийства. Сначала советских военнопленных (после Киевского окружения — привет товарищу Сталину), потом евреев. Смотреть на все это было тяжко, и человека три — четыре из группы, после обязательной части, пошли прогуляться по окружающим полям. На краю поля стояли, опираясь на лопаты, два пожилых крестьянина. Мы спросили их, помнят ли они лагерь и как они к нему относились. По — польски их спрашивала яркая блондинка, славянского типа. «Да, понимаете, жидов нужно было как — то убирать, но чтобы таким способом…». Поле, которое они обрабатывали, хорошо родило — было удобрено пеплом (отходами производства Майданека). Оно находилось на бывшей территории лагеря, который был на 270 гектарах, а оставшийся музейный комплекс располагался на 90 га.

Этот эпизод запомнился, но общая картина сложилась позже. В Варшаве нас уже сопровождал поджарый пан лет 55–60, в чёрном берете, с военной выправкой. Сказал, что его уволили за что — то из Генштаба. Девушки были от него в восторге. Сдержаный, галантный, оказывал внимание больше дамам, чем девушкам.

Когда кто — то сказал ему, что у нас в группе имеются люди с польскими фамилиями, например, Василевская, Рогозовский, сказал, что Василевская, да, на Украине жили вельможные паны древних родов с такой фамилией. А вот Рогозовский — фамилия не польская, что повторило высказывания старых НКВДистов в 1939 году [Рог13]. Роговский, Рогозинский, Рокоссовский — поляки, а Рогозовский — нет. Еврей, скорее всего. И стал со мной подчеркнуто вежлив. В группе я оказался одним таким. Когда его спросили, почему он нас не сопровождал в Майданеке, ответил, что не любит эту тему.

Варшава впечатления не произвела, зато Краков! Площадь Главный рынок с Мариацким костелом, суконными рядами, Вавель, Ягеллонский университет, порадовавший своей неутраченной стариной и духом свободы. Когда — то докторскую по философии защищали по двум заданиям: сначала доказать, что на кончике меча для посвящения в рыцари может поместиться не менее, чем сто чертей, а потом доказать, что этого быть не может. Мне это напомнило уроки литературы у Иды Яковлевны Штейнберг, практиковавшей такую методику в отношении литературных героев [Рог13].

В Кракове было свободное время, которое я потратил на поиски музея Чарторыйского, чтобы увидеть «Даму с горностаем» и полуподпольного музея Кароля Войтылы. Где — то пересекся с молодой интеллигентной парой, они кого — то ждали и показали мне кафе, где мы и провели некоторое время. Познакомились, представились, сказали, что работают экономистами. Я сказал, что занимаюсь кибернетикой. Посмотрев внимательно, спросили, не еврей ли я. Сами они оказались евреями. Сказали, что с тех пор, как Гомулка устроил всенародный погром евреев под маркой антисионизма[66], квалифицированных экономистов в Польше не осталось, как и других высококлассных специалистов еврейской национальности, что привело в 70‑х годах к проседанию Польши в экономике. Ребята рассказали, что платят им хорошо, но в Польше опять евреям становится неуютно. Сомнений после этого, что Польша как была, так и осталась первой страной в антисемитизме, у меня не осталось. Положение не изменилось до сегодняшнего (2019 год) дня.