В больнице было тихо, покойно. Он любил глядеть в большое окно, на ветки раскидистого клена, которые неприметно стали набухать почками, а перед его выпиской зазеленели. Здоровье за два с лишним месяца лежания и лечения улучшилось ненамного: «Если и встаю, то на самое малое время, и не для того, чтобы ходить, а чтобы сидеть, – жаловался он Тарасовым, мечтая еще раз побывать у них в Измайлове. – А всего хуже то, что столь же ограничен я сейчас в своих возможностях работать и – что еще глупее – общаться с людьми. Врачи требуют, чтобы я возможно меньше разговаривал. <…>
И все-таки месяц, проведенный в больнице, принес некоторое улучшение. Через недельку меня, кажется, выпишут…»711
8. Плаванье
8. Плаванье
Когда-то их венчание задержало отсутствие колец, потом арест. Теперь наконец кольца, «самые дешевые, тоненькие», куплены, на 4 июня назначено венчание. В шаферы пригласили Бориса Чукова, в дружки – дочь Татьяны Морозовой Веру.
Чуков описал день венчания: «В означенный час я вручил А. А. в Ащеуловом переулке огромную охапку выращенных моей мамой тюльпанов. А. А. была в белом подвенечном платье. Д. Л. и А. А. отправились в церковь Ризоположения на Донской улице, согласно древнему обычаю, разными путями. Д. Л. и я прошли из Ащеулова до тогда еще не снесенной Тургеневской библиотеки пешком и сели в стоявший ЗИМ (такси на стоянке не было). В машине Д. Л. мне сказал, что накануне они исповедовались и причащались, и после каждого посещения церкви сердечные боли, которые не оставляли обычно его в покое, сразу же на некоторое время проходят»712. Чуков замечает, что, когда они ехали в храм, Даниил Леонидович попросил водителя выбрать такой маршрут, чтобы не проезжать мимо здания КГБ…
Храм конца XVII века был нарядным и тихим. Венчал протоиерей Николай Голубцов. Старый знакомый Малахиевой-Мирович и Веселовской, а значит, и Андреева. «Низким контральто замещала хоровое пение дьяконица, Вера и я держали тяжелые венцы над головами брачующихся. Более никого на венчании не было, – повествует Чуков. – По завершении венчания я побежал за такси и наткнулся на стоявший рядом все тот же ЗИМ, на котором мы вчетвером отправились обратно в Ащеулов переулок». Мнительному шаферу даже показалось, что дождавшийся обвенчанных автомобиль подослан вездесущей Лубянкой.
Вернувшись, «сели за крохотный обеденный стол, – вспоминает Чуков подробности. – Скудная еда – что – не помню. Кубинского рома в пол-литровой бутылке едва хватило на четыре рюмки. Да и рюмок не было: разрозненные чашки и граненый стакан. Чтобы придать всем бодрости, Д. Л. обратил наше с Верой внимание на фигурку туземца в речной пироге с цветастой бутылочной этикетки»713.