Гагарин был дублером Комарова; то есть если бы Комаров, понимая, что, скорее всего, погибнет – а он это понимал (про обстоятельства того полета вообще следовало бы написать отдельную книгу; эта история слишком напоминает детектив, потому что запуск “Союза” можно квалифицировать как преднамеренное убийство), отказался лететь на верную смерть, то в ракету пришлось бы лезть Гагарину; именно он 23 апреля ехал с ним в автобусе, в скафандре, с чемоданом, экипированный по полной программе, он поднимался с Комаровым в лифте на верхнюю площадку фермы обслуживания и оставался у корабля до закрытия люка. Комаров мог помотать головой в любую минуту – однако стиснул зубы и полез внутрь; погиб – и Гагарин остался жив.

Вообще, в смысле космической карьеры Гагарина послеполетное семилетие очевидно разделяется на две части – до смерти Королева и после. До – эйфория: СССР удерживает инициативу в космосе, обещает строить космические города, выводит человека в открытый космос; Королев планирует что-то невероятное, не то что на Луну – полет на Марс; никто не погиб; и даже если дела складываются не лучшим образом для самих летчиков-космонавтов, в самой космонавтике кризиса нет, рост продолжается.

После – очевидный кризис; черная полоса. Погибает Комаров. Гагарин, к счастью, не увидел, как Армстронг топчет – попирает! – Луну, но уже в 1967-м стали появляться серьезные опасения проиграть лунную гонку; возможно, тогда уж лучше сразу объявить о покорении Марса? И хотя официально проект будет закрыт только в 1972-м (“сколько Советский Союз потратил на лунную программу, неизвестно и поныне. Преемники Королева считают, что к моменту прекращения работ в январе 1973 года затраты составили 3,6 миллиарда рублей” [31]), мало кто верил, что Мишин или Глушко – генеральные конструкторы, преемники Королева, всерьез надеются на успех, а не просто стравливают пар чересчур ретивых сотрудников.

Гагарин не утрачивает способности магнетически воздействовать на публику, однако времена уже несколько не его, он “хромая утка”, его мнение можно игнорировать. Брежнев вместо Хрущева, Мишин вместо Королева; другой тип бюрократии, другой тип инженерной элиты. Мир вокруг Гагарина теряет пластичность первых дней творения, подмораживается. Звездный по-прежнему похож на город будущего, и гагаринские приятели по прошлой жизни возвращаются оттуда, что называется, с выпученными глазами (“Как в коммунизме побывал” [32]) – но и с ним уже все более-менее понятно: это скорее гетто для военной элиты, чем колония пионеров на другой планете. У Гагарина возникает ощущение, что начальство приняло принципиальное решение о недопущении его в космос. “Обстановка сложная. Меня хотят оттереть”[74], – записывает он в своем дневнике, цитаты из которого приводит жена [33].