Смерть раньше естественно-биологического возраста была в кругу, где вращался Гагарин, скорее правилом, чем исключением; у него постоянно погибали друзья и знакомые, причем особенными, не похожими на обычные, смертями. Лучший друг Дергунов в Заполярье (разбился на мотоцикле). Товарищ по первому отряду Бондаренко (сгорел в сурдокамере). Генеральный конструктор и гагаринский сэнсэй Королев (зарезали на операции). Космонавт Комаров (сожгли заживо в спускаемом аппарате). Близкий друг, летчик Гарнаев (погиб в горящем вертолете). Наставник, парашютист-инструктор Никитин (столкнулся головой в воздухе с другим парашютистом). Неслетавший космонавт Нелюбов (бросился под поезд).

В 1968-м дошла очередь и до него.

Защитив в середине февраля 1968 года диплом, Гагарин сводил друзей во вращающийся – и в тот момент самый высокий в мире – ресторан с хорошо подходящим по тематике названием “Седьмое небо” – наверху Останкинской башни. Праздновать было что – вот только, как он сам однажды сформулировал с гениальным простодушием, – “Из ресторанов в космос не летают” [12], и в тот момент это чувствовалось особенно: “Три года непрерывных неудач рассеяли нашу былую уверенность в успешном осуществлении каждого очередного полета в космос” [9].

К стремительно распространяющемуся в профессиональной среде “пессимизму и унынию” [9] примешивалась личная тревога: вдова Королева говорит, что Гагарин был в феврале как “воспламеняющаяся спичка” и упомянул, что “надвигается скандал, но мне очень нужно отлетать 20 часов…” [18]. Похоже, окончание Академии им. Жуковского должно было принести ему еще и очередную должность и звание: начальника Центра подготовки космонавтов и генерала соответственно. Он уже прошел собеседование в ЦК – и, не обнаружив никаких изменений в своем статусе к уместной дате 23 февраля, положился на 12 апреля – “к седьмой годовщине полета. Еще торжественнее получится!” [19]. Валентин Гагарин полагает, что катастрофа планировалась злоумышленниками как раз потому, что “слишком много славы выпало на долю одного человека”; а теперь и должностей. “Хоронили его полковником, но фактически генеральская шинель у него висела на стуле. Весь генералитет считал его выскочкой, хотя, я думаю, просто завидовали ему” [20].

Задним числом возникает ощущение, что воздух в период между защитой диплома и крушением самолета был, что называется, наполнен электричеством. Анна Тимофеевна, вспоминая последний разговор с сыном, сообщает, что тот что-то скрывал – “чтобы не травмировать ее, сжигал это невысказанное в себе, и это при том, что сам отличался высокой эмоциональностью и большой впечатлительностью. Пытаясь объяснить свое состояние, Юра часто повторял: – Все так сложно, так сложно… Я боюсь, мама, я боюсь. Она решила, что его преследуют, хотят убить, сжить со света” [4]. Водитель служебной “Волги” Гагарина в конце 1980-х огорошил журналистов историями о том, как “незадолго до” трагического события в его автомобиле “трижды подряд лопался вдруг трубопровод, ведущий к бензонасосу. Дважды поломку замечали вовремя. В третий раз машина все-таки загорелась, но и тогда обошлось: Гагарин только вернулся в Звездный городок весь в саже. Пришел к Демчуку с шуткой: «Смотри, пехота, обгорел слегка…»” [21].