Из-за слабого здоровья и по совету своего врача я вскоре поехала в Гомбург. Там я засвидетельствовала свое почтение Королеве Фредерике, встретившей меня вопросом: «Вы родственница княгини Куракиной, бывшей придворной дамы Мими (Императрицы Марии Федоровны)?» Затем Королева очень тепло отозвалась о моей матери, и так мы довольно быстро подружились. Среди прочего, она сказала: «Мими и я, мы обе находимся в печальной ситуации, но она счастливее меня, ведь Ники так мил со своей матерью!» Главной чертой характера Королевы-матери было себялюбие. Она едва дождалась смерти свекра[1088], но ее муж[1089] вскоре после восхождения на трон заболел раком и быстро скончался, так что за короткое время правления она не успела получить ни власти, ни влияния. Сын[1090] же с первого дня потеснил мать, запретив ей вмешиваться в государственные дела и посоветовав довольствоваться жизнью в ее резиденции Фридрихсгоф под Гомбургом, где я с ней и встретилась. Она несколько раз приглашала меня к себе на завтрак и рассказывала о семидесятипятилетнем юбилее Королевы Виктории, праздновавшемся в этом году, а также подробно расспрашивала о коронации Александры Федоровны. Она произвела на меня впечатление умной и культурной женщины, но, кажется, страдающей от бесцельности своей жизни. Князя Бисмарка она ненавидела, считая его личным врагом. В следующем 1899 году я побывала на курорте в Карлсбаде, откуда направилась в Рим и остановилась в отеле неподалеку от дома Барятинских. У себя в доме они принимали важных особ из итальянского общества, дипломатов и многих проживающих в Риме русских. Часто по вечерам, после парламентских заседаний, к ним приходили министры и вели интересные живые беседы.

В январе 1900 года состоялся юбилей Папы, и Рим заполонили гости, приехавшие со всех концов света, чтобы поздравить его святейшество Льва XIII. Этот старик, много повидавший на своем веку, прибыл из Ватикана в паланкине и, встав с кресла и повернувшись лицом к собравшимся, благословил их. Невозможно описать воодушевление народа: все вокруг плакали, кричали, махали платками, раздавались даже возгласы: «Viva il Papa Ré!»[1091] После окончания юбилейных торжеств я получила аудиенцию у Папы. Прислуживающий аббат проводил меня в его комнату и удалился. Лев XIII сидел в большом красном кресле, похожем на трон. Я приблизилась к нему и поцеловала руку. Папа указал на маленький, обтянутый красным бархатом табурет, приглашая садиться, и завел со мной беседу, сначала по-итальянски, но очень скоро, к моему большому облегчению, перешел на французский язык. Сначала он выразил удовлетворение по поводу дипломатических связей между Россией и Римом, установленных в Вене князем Лобановым и кардиналом Рамполла. Затем он попросил меня передать Царю свои добрые пожелания и просьбу поддерживать дружелюбные отношения с поляками. Говорил он и об опасности для всего мира, исходящей от учения материализма, считая необходимым выступление всех христиан против этого страшного врага. Папа очень возбужденно и красноречиво обсуждал эту тему. Напоследок он попросил меня передать Императору заверения в своей поддержке. Выглядел Папа таким исхудавшим и бледным, что я невольно сравнила его с алебастровой лампадой, в которой горел огонь. Огонь этот светился в его глазах, блестевших, словно черные карбункулы. Речь Папы была живой, а движения выдавали итальянский темперамент. Он тщательно подбирал слова, обнаруживая в своих высказываниях большой ум. Еще я была на приеме у Королевы Маргариты[1092], она мне показалась очень образованной женщиной, оказывающей поддержку всем научным, литературным и артистическим начинаниям. Она была большой поклонницей немецкой музыки и с энтузиазмом способствовала ее популяризации в Италии, для чего устраивала у себя по пятницам музыкальные вечера. Ей было известно, что я занимаюсь помощью заключенным, и она много и толково расспрашивала меня об этом, как и вообще о России, где она побывала несколько лет тому назад.