После смерти мамы отец жил у бабушки на Кржижановского, а я жил один в нашей квартире на Петровско-Разумовской. За отцом я не мог ухаживать после операции, а там все же бабушка была, Надя и Эка. А бабушка по маминой линии жила на проезде Соломенной Сторожки, недалеко от Петровско-Разумовской. Она готовила и привозила мне еду, иногда я к ней приезжал, жил по несколько дней. Потом я ломал ногу, жил тогда у нее. Какое-то время жил у друга из школы: его родители взяли меня чуть ли не на полгода. На костылях от них в школу ходил каждый день. Мне даже классная руководительница завтраки на дом приносила. В общем, я много жил один, и папа мне потом говорил: «Коля, я тебе благодарен за то, что в той ситуации ты не стал наркоманом».
Район у нас был жуткий, конечно. Воровал газеты из почтовых ящиков, ластиком стирал карандашный адрес и относил знакомой продавщице в киоск «Союзпечати». Прибыль делили с ней пополам. Еще бутылки собирал. Или вот еще доход: тогда в автобусах были билетные аппараты с самообслуживанием – кидаешь пять копеек и отрываешь билет. У кого не было пятикопеечной монеты, тот бросал монету номиналом больше, а сдачу брал у других пассажиров. И вот я заходил в автобус, весь маршрут стоял у кассы и говорил: «Не опускайте пять копеек, я двадцать кинул». Так и набирал на обед в столовой, других денег почти не было. Лишь со временем бабушка начала издавать книги и получать гонорары, а у папы стали продаваться работы.
Картина «беспризорничества» предстает тут во всей красе, хотя понятно, что на произвол судьбы Коля брошен не был. Разумеется, взрослые о нем не забывали, причем не только ближайшие родственники, но и друзья семьи. Например, Валентин Михайлович Гефтер рассказывает так:
Наша семья тоже немножко помогала. Помню, я пытался заниматься с ним математикой, как-то его подтянуть. Даже в школу его приходил раз-другой: что-то там требовалось наладить – не судьбоносное, уже и не помню деталей.
Наша семья тоже немножко помогала. Помню, я пытался заниматься с ним математикой, как-то его подтянуть. Даже в школу его приходил раз-другой: что-то там требовалось наладить – не судьбоносное, уже и не помню деталей.
Из совокупности свидетельств вырисовывается некое странное амплуа – наподобие «сына полка». Все стремились участвовать в жизни Коли, однако некому было его направлять и давать советы «в режиме реального времени», изо дня в день. Самого его, похоже, такой сценарий тогда не слишком огорчал.
Финансовые дела семьи в то время действительно обстояли плачевно. Собственные доходы Юрия Ларина и вовсе упали до фактического нуля. Училищная зарплата осталась в прошлом, об устройстве на другую работу при его состоянии здоровья и думать не приходилось. Продажи работ тоже почти сошли на нет. Коллекционер Яков Евсеевич Рубинштейн, как мы помним, скончался еще в 1983 году; бывший итальянский посол в Москве и большой ценитель искусства Джованни Мильуоло продолжал свою дипломатическую карьеру в Египте (видимо, с успехом: вскоре он пошел на повышение, став представителем Италии в ООН – правда, умер всего через год после занятия этой должности). А прочая дипломатическо-журналистская братия теперь ходила другими тропами и покупала у других художников. Законы арт-бизнеса при любой общественно-экономической формации примерно одинаковы: клиентурой надо заниматься, привечать ее и «окучивать». Юрию Николаевичу долгое время было совсем не до того, да и не умел он этого никогда.