Тот доктор, который его «пас» у нас в институте, не имел отношения к операции, но был из людей, очень четко относившихся ко всему, что происходило вокруг имени Бухарина. И он Юру опекал. В какой-то момент, когда выяснилось, что рука и нога не очень восстанавливаются, и все не очень хорошо, хотя речь стала несколько лучше, – он назвал имя моего тогдашнего руководителя, известного реабилитолога Владимира Львовича Найдина. И Юра пришел к нему. Найдин был из тех, кто помимо хорошего исполнения своей работы был достаточно погружен в историю и культуру. Посмотрев Юру, он позвал меня и сказал: «Не знаю, чем помочь. Вот Ольга Арсеньевна».

Вообще-то с ним занималась лучшая из наших методистов лечебной физкультуры, это было максимум того, что мы могли дать. А я тогда что-то делала с научно-техническим прогрессом в этой области, в частности, придумала одну достаточно занятную штуку. У меня был первый персональный компьютер в институте. Я приспособила его под biofeedback, тренировки с обратной связью. Тогда еще в России этого практически не было, я занималась этим как научным предметом, и вот придумала, что с устройствами, приданными к компьютеру, можно таким образом восстанавливать движения руки. А Юра в этом очень нуждался.

И тогда еще мой руководитель сказал мне на ухо: «Это Юрий Ларин, сын Бухарина». Мы пообщались, договорились, что он позвонит мне, – и на этом все закончилось. Он исчез и не приходил к нам на занятия.

Однако их знакомство все равно продолжилось – в первой половине следующего, 1987 года, когда Ларин вновь оказался в клинике.

К этому времени у него начались регулярные эпилептические приступы, которые вышибали его из жизни, – рассказывает Ольга Максакова, – и его положили, чтобы понять, что делать дальше. Что-то придумали, но приступы все равно продолжались – два, три, четыре раза в месяц. В отделении, где он лежал, никто особо не торопился; доктор, который его прежде спасал, пошел на повышение, и дальше так получилось, что за все его обследования почему-то отвечала я. Это привычная часть работы для меня: с одной стороны, я занималась наукой в отделении нейрореабилитации, с другой, была врачом. Поэтому я поволокла его за руку, договорилась о продвинутой диагностике, вернула его к тому врачу, который за него отвечал, и мы вместе придумывали, что делать дальше. Сформировалась маленькая медицинская команда с моим участием.

К этому времени у него начались регулярные эпилептические приступы, которые вышибали его из жизни, – рассказывает Ольга Максакова, – и его положили, чтобы понять, что делать дальше. Что-то придумали, но приступы все равно продолжались – два, три, четыре раза в месяц. В отделении, где он лежал, никто особо не торопился; доктор, который его прежде спасал, пошел на повышение, и дальше так получилось, что за все его обследования почему-то отвечала я.