Это привычная часть работы для меня: с одной стороны, я занималась наукой в отделении нейрореабилитации, с другой, была врачом. Поэтому я поволокла его за руку, договорилась о продвинутой диагностике, вернула его к тому врачу, который за него отвечал, и мы вместе придумывали, что делать дальше. Сформировалась маленькая медицинская команда с моим участием.

Встречи с Ольгой Максаковой в связи с консультациями и реабилитационными тренировками станут потом для Юрия Ларина регулярными, но пока он из клиники был отпущен в «Челюскинскую». Здесь его и застало известие о смерти Инги.

На похороны и поминки пришло очень много народу – по словам Ольги Максаковой, «все сочувствовавшие и любившие». Сама она с Ингой Баллод не была знакома и готова лишь транслировать мнение, услышанное впоследствии от Ларина:

Было две категории людей: одни ее очень любили, другие категорически не воспринимали. Она была чрезвычайно темпераментная, умная и работоспособная.

Было две категории людей: одни ее очень любили, другие категорически не воспринимали. Она была чрезвычайно темпераментная, умная и работоспособная.

Тех, кто любил, оказалось столько, что в малогабаритной «двушке» на Дмитровском шоссе они помещались с трудом, не все сразу. В какой-то момент теснота усугубилась еще и из‐за того, что хозяин начал испытывать недомогание – пришлось на ходу менять диспозицию. «Юра говорил, что просто лежал на нескольких стульях», – рассказывает Максакова.

Валентин Гефтер был свидетелем происходившего в том июне:

Хорошо помню, как ходили на прощание с Ингой в Центр на Каширке, как потом сидели дома, поминали. Это был очень сильный удар, в первую очередь по Юре.

Хорошо помню, как ходили на прощание с Ингой в Центр на Каширке, как потом сидели дома, поминали. Это был очень сильный удар, в первую очередь по Юре.

А старший Гефтер, Михаил Яковлевич, вскоре дополнил свое эссе «Страстное молчание» еще и строками об Инге Баллод, включив сюда такой эпизод:

Юра на похоронах ее произнес с раздумьем, медленно выговаривая слова: она поверила в меня и сделала художником.

Юра на похоронах ее произнес с раздумьем, медленно выговаривая слова: она поверила в меня и сделала художником.

Будто в довершение всех бед и в качестве знака судьбы, что ли, дающего понять, что прежнее ушло безвозвратно, случилась примерно тогда же и другая утрата. Через много лет Юрий Ларин в интернет-переписке с искусствоведом из Петербурга Ириной Арской не преминул поделиться давней печалью:

Когда я писал тебе о том, как мы все стали умирать (я, Инга), забыл упомянуть еще об одной смерти – нашего любимого кота Карлсона. К сожалению, его хоронили не мы, а наш друг, известный шахматный мастер Яков Нейштадт.