А в это время как раз у Юры случился очередной приступ, и опять приехала моя подруга-врач Ирина Пупко. Сделала ему укол и осталась у нас. Ее смена закончилась. Она помогала съемкам и все время говорила Егору, что жилищный вопрос надо решить обязательно. Наконец Яковлев сказал, что от газеты они сами напишут письмо, а вы, мол, только подпишете. «Не буду», – сказала мама. В результате недели через две пришел курьер из «Московских новостей» и принес на подпись письмо Горбачеву.

За это время мы все обрабатывали маму. Я уже тоже дошла, так как толпы народа чуть не каждый день, больной Юра, мой ребенок, и Коля там один на старенькой бабушке… И уговорили. Сначала нам предлагали «Дом на набережной». Мама даже слушать не стала. Смотрели еще какие-то квартиры, пока, наконец, не предложили две небольшие трехкомнатные в одном доме, в соседних подъездах. Соглашалась я, так как мама в это время была в Италии на Венецианском фестивале с фильмом Карло Лидзани «Caro Gorbaciov!» («Дорогой Горбачев!»). В общем, мы сдали свои и переехали в новые квартиры рядом.

Географически они остались в тех же Черемушках. Как вспоминает Валентин Гефтер, в их дружеском кругу этот семейный «кластер» тут же получил шутливое наименование «Царское Село».

В тот период Ларин, по словам Ольги Максаковой, испытывал, несомненно, огромную радость, но его самоощущение все же нельзя было расценить как эйфорию:

Народ кружил, а Юра не мог во всем этом участвовать. И не испытывал ни малейшей потребности, хотя думаю, что ему какая-то благодарность, признание его заслуги всегда были нужны. Поскольку его жизнь состояла из двух кусков: собственный путь художника – и отец. История с отцом завершилась, он сделал абсолютно все, что мог.

Народ кружил, а Юра не мог во всем этом участвовать. И не испытывал ни малейшей потребности, хотя думаю, что ему какая-то благодарность, признание его заслуги всегда были нужны. Поскольку его жизнь состояла из двух кусков: собственный путь художника – и отец. История с отцом завершилась, он сделал абсолютно все, что мог.

Следует добавить, что если среди членов семьи Бухарина кто-то в эйфории все-таки и пребывал, то длилась она в любом случае не слишком долго. Оправдав посмертно одного из опальных идеологов партии, ее руководители в новых обстоятельствах поспешили придать ему черты идеального героя и чуть ли не народного кумира, что повлекло за собой неприязненную реакцию с довольно разных сторон, зачастую политически полярных. Этот феномен подмечает в своей книге Марк Юнге:

Но реабилитация Бухарина имела для его родных и тяжелые стороны. Так, публикация писем и работ Бухарина, неизвестных до тех пор, прежде всего 30‐х гг., не всегда вызывала безраздельное согласие. В конце концов эти письма способствовали тому, что сформированный при участии родственников Бухарина идеализированный образ однозначного оппозиционера Сталину больше нельзя было сохранить.