Но реабилитация Бухарина имела для его родных и тяжелые стороны. Так, публикация писем и работ Бухарина, неизвестных до тех пор, прежде всего 30‐х гг., не всегда вызывала безраздельное согласие. В конце концов эти письма способствовали тому, что сформированный при участии родственников Бухарина идеализированный образ однозначного оппозиционера Сталину больше нельзя было сохранить.

Хотя главным препятствием для окончательного переноса имени Бухарина с «негативных» скрижалей истории на сугубо «позитивные» стало не это. Партия попыталась использовать его образ в качестве обновленного политического ориентира, вот только самой партии, «нашему рулевому», жить уже оставалось всего ничего.

* * *

В предшествующих главах мы неоднократно цитировали высказывания Ольги Максаковой – можно сказать, она присутствовала на тех страницах в качестве еще одного «основного мемуариста», вслед за самим Юрием Лариным. Но это были по преимуществу ее пересказы слов мужа или же косвенные оценки событий, свидетелем которых она не была. В текущей же главе впервые, пожалуй, прозвучало воспоминание о ситуации, где она оказалась непосредственным участником происходящего – речь шла о знакомстве с Юрием Николаевичем. Что следует считать своего рода маркером: с этого момента Ольга Арсеньевна фигурирует в нашем повествовании уже не только в ранге мемуариста, но и как действующее лицо. Предоставим ей некоторый простор, чтобы она рассказала о том, о чем никто другой не расскажет.

В 1988 году я с ним стала заниматься более или менее регулярно. К тому времени я получила еще и диплом психотерапевта. Для него это были полезные визиты, правая рука постепенно восстанавливалась. Тогда он уже почти постоянно жил в своей мастерской. Сразу же там поселился и его ученик Миша Якушин – правда, они со временем расстались. А поначалу это был преданный ученик, у которого не было мастерской, и Юра отдал ему одну из комнат. Он там всячески помогал с обустройством и с подготовкой холстов к работе. Смотрю сейчас время от времени на список работ и понимаю, что масло той поры было чуть ли не первым после большого перерыва. Наброски углем Юра пытался делать правой рукой, но довольно быстро понял, что не получается. Да, и тогда он мог писать кусочки фраз – укороченные, с ошибками, тоже правой рукой. Думаю, что правой же делал наброски где-то до середины или конца 1990‐х, тогда подвижность была больше. В конце концов он от этого отказался и все делал левой. А акварели ваткой научился почти сразу делать левой. Сложнее давались бимануальные движения, когда идет подготовительный этап, поэтому и требовалась помощь. Итак, Юра стал приходить ко мне на психотерапию. Однажды он сказал: «Вы знаете, я испытываю неимоверный страх утром, когда просыпаюсь, и поэтому стараюсь вообще не просыпаться». Я попыталась как-то работать с этим страхом. В одном из разговоров он уточнил: «Для меня, конечно же, работа является психотерапией, как для многих художников. И когда я там, у меня ни страхов, ни тревоги, которые меня мучают долгие годы, просто нет. Это пока я думаю о работе. А вот все страхи начинаются утром, когда я вынужден выбираться из сна. Поэтому я просыпаюсь очень поздно, поэтому такой режим. Может быть, вы мне будете просто звонить по утрам?» Я отвечаю: «Юрий Николаевич, я не могу, я утром ухожу на работу очень рано, а на работе один общий телефон, мне неудобно его занимать». «Ну, может, вы мне будете из автомата звонить?» Как человек, приверженный своей профессии, я каждое утро в половине десятого, когда это было возможно, из телефона-автомата в нашем корпусе вполне психотерапевтичным голосом произносила: «Юрий Николаевич, утро настало, ничего страшного здесь нет». И так далее. Он мне отвечал: «Большое спасибо», и было очевидно, что я его таким образом бужу. Потом он мне стал уже звонить домой, и в основном это были разговоры по поводу Коли, потому что это стало его самой большой бедой и тревогой, даже паникой. И это означало, что к тому времени он как-то пришел в себя. В конце 1988 года я сказала: «Юрий Николаевич, а что такого, присылайте ко мне вашего сына. Ему уже 16 лет, поговорить с подростком мне несложно. Возможно, ходы, которые я могу найти, чем-то помогут». И я в первый раз встретилась с Колей, он пришел ко мне на работу – у меня там была небольшая комнатушка под лестницей. Надо сказать, Коля на меня произвел сильное впечатление, он напомнил мне персонажа из фильма «Путевка в жизнь» – мальчика Кольку из хорошей семьи, который попал в дурную компанию. Достаточно жесткий взгляд, но при этом чрезвычайно вежливый разговор. Сверлил меня как рентгеном и лавировал, как бы не попасть под раздачу, потому что со взрослыми надо обходиться очень аккуратно, чтобы свободу не ограничили. Поговорили о том, что неплохо бы ему взять какую-то ответственность за отца – и у Коли тогда выскочило: «Нет, ну он же все время притворяется, что это он не может, то он не может!» Как он мог понимать происходящее? Я ему сказала, что все это правда. Сказала, что он мог бы делать то и это… Коля был чрезвычайно деликатен, очень благодарен – но, как потом выяснилось, он по дороге все переработал и втюхал бедному папе прямо противоположное.